— О казне заботиться — штука мудреная.
— Это без тебя известно! Неизвестное открывай!
— Казна оборотистых людей любит, — неторопливо продолжал Лиликов. — Помнишь у Фофы сколько всяких знакомых было — одного подпоит и обманет, с другим прямой торг поведет, а уголь сбудет. У торговцев завсегда полная прихожая дружков-знакомых. В гости они друг к другу ездят, суетятся, как цыгане на ярмарке. У них и сбыт был. А мы что, уголек свалим в отвалы, сидим, понадувшись, как индюки, да о Черенкове гутарим. Откуда же деньги возьмутся?
Вишняков ходил по комнате, пощипывая небритый подбородок. «Сам Лиликов додумался до такого выговора или кто надоумил? — рассуждал он, плохо вникая в смысл того, о чем тот говорил. — Если сам, то и поручим ему этой коммерцией заниматься. Другого такого подходящего на шахте не отыщешь. А если кто надоумил, то заради чего он тут мне душу выворачивает, Фофу расхваливает, а новые порядки костит?»
— Ты мне насчет ярмарки и цыган не говори, — сказал Вишняков, пытаясь одним махом выяснить все. — Фофу тож не зови в учителя! Он не станет учить, как приказы революции выполнять! Умнее нашего не придумает!
— Что ж ты сам умнее придумал?
Вишняков озадаченно взглянул на Лиликова. Ответить нечего, и согласиться трудно. Где-то в этом разговоре мельтешило что-то неприемлемое, скорее всего — старая, вскормленная годами ненависть ко всему, что связывалось с Фофой и тысячами других, подобных ему.
— Ничего не придумал! — сказал Вишняков. — От Фофы брать не желаю! Псом цепным смердит от его шубы!
— Наука — она и в дорогих шубах ходит, и в лаптях, и босиком, — непримиримо сказал Лиликов.
— Вот и я подожду, пока она в лаптях ко мне явится.
— Ждать-пождать — уголь в отвалах загорится. Вагонов не подают. Шахтная касса пустая. Кричать будем во всю глотку: власть народа — самая лучшая! А шахтер подсмотрит, пораздумает, да и скажет: здоровы вы только глотку драть!
— Ты что меня пугаешь? — спросил Вишняков, удерживая дрожь под глазом, появлявшуюся в последнее время, когда он волновался.
— Я не пугаю, а зову к тому, что надо подумать.
Вишняков побледнел от промелькнувшей вдруг догадки, что Лиликов заговорил о коммерции с чужих слов. Пашка болтал, будто где-то недалеко видел хоронящегося Фофу. Фофа оборотист, не поговорил ли он с Лиликовым? А этот учит теперь коммерции и заботе о казне. Новая жизнь представлялась Вишнякову в полном отказе от всего старого. Он признавал, что производству следует отдавать побольше сил, только не мог допустить и в мыслях, чтоб на это производство снова вернулись заведенные Фофой порядки. Забота о сбыте продукции, о которой говорил Лиликов, озадачивала. Это могло быть и той соломинкой, за которую в это время цеплялись старые владельцы. Они, может быть, желают заявить: а вы все равно без нас не обойдетесь!
— Что ж ты советуешь? — спросил он сдержанно.
— Сам не знаю, что посоветовать, — угрюмо ответил Лиликов. — Пока надо уголь спасать, отделить старые отвалы от новых… А тебе надо крепко подумать о дальнейшем.
— А если и не сумею, ты меня прогонишь?
— Не шебаршись, Архип, — вставая и надевая шапку, сказал Лиликов. — Ты не такой дурак, чтоб тебе ум отшибло от радости, что сидишь в председателях и в точности действуешь, как Ленин в телеграммах пишет.
— Обожди! — приблизившись к нему, сказал Вишняков. — А про обстановку ты забываешь? Черенков на наших пятках сидит. Фофу только прогнали, а ты велишь у него учиться. Петров меня за грудки хватает: что я сделал, чтоб его семейство и он жили в спокойствии? Петлюровская варта живет при оружии в Казаринке. Сутолов на меня наседает: бросай шахту, о войне надо думать.
Лиликов слушал, кивая головой.
— Связи с Центром нет! Обещают военную помощь, а помощи нет… Черенков в меня стрелял, когда я к Косому шурфу ходил!
— Вот оно! — ухватился за это Вишняков. — Он — в тебя, а Сутолов — в него. Военная угроза нас давит!
— Все ты правильно говоришь…
— Чего же мы тогда; как кочеты, перья друг другу выдергиваем?
— Надо, видать, поубавить перьев — глазам мешают, — сказал Лиликов, направляясь к двери. — Без риска не проживешь. Страх давит. А может, и нет причины для страха? Гляди веселее, Архип!
— Не до жиру — быть бы живу. Согласен учиться коммерции и всякой хиромантии, только от Фофы меня избавь.
Лиликов остановился и, повернувшись, сказал:
— Передавали мне, коммерсанты желают с тобой встретиться. Акционер-директор Дитрих, а может, и Фофа вместе с ним. Прими их.
— За этим приходил? — быстро спросил Вишняков.