— Здесь, — ответил Вишняков, будто речь шла о чем-то обычном. — Скоро они должны явиться, так что тебе, наверное, уходить надо.
— Мне тож любопытно, — вздернул голову Сутолов.
— Не скоморошья свадьба, чтоб любопытствовать. Разведки с тебя хватит. Подумай, как посты расставить.
— Интересно мне, — настаивал Сутолов, бледнея, — о чем ты с ними поведешь разговор.
Вишняков пожал плечами.
— Возьми, почитай, — протянул он ему лист бумаги с вопросами для переговоров, — об этом пойдет речь.
Прочитав, Сутолов вернул бумагу.
— Гляди, Архип, — предупредил он мрачно, — не нравится мне все это. Мы в разных окопах. Они в нас стреляют, а мы в них должны стрелять. Разговоров между нами быть не может и не должно.
Взгляды их встретились. Вишняков не отвернулся, выдержал.
— Иди, — сказал он, — мне они тоже не радость. Не каждый окоп стреляет, иной, бывает, затихает на час. Не каждый узел разрубается шашкой, над иным надо и посопеть, авось веревочка цела останется для хозяйства…
Сутолов резко встал.
— Гляди не ошибись, — сказал он поворачиваясь. — Узлы рубят — веревки не жалеют!
Вишняков промолчал. Сутолов вышел.
В наступившей тишине было слышно, как стучит пишущая машинка, как затухающе, но твердо и сердито стучат каблуки солдатских сапог Сутолова — мелкие, дробные перестукивания машинки и тяжелые, размеренные, как на войсковом параде, шаги. Вишняков вздохнул: он почувствовал внезапно навалившуюся усталость от неуверенности и смутного ожидания неудачи. Возражения Сутолова против встречи были ему понятны. Сутолов иначе не мог. В его натуре — идти прямой дорожкой, крушить, а там — будет видно. «Вали, потом поднимем!» — горазд он кричать каждую минуту, второпях, может быть, валя на землю и такое, чего никогда не возможно будет поднять. А Лиликов задал задачу. Догадка его насчет вынужденной остановки Дитриха в Казаринке любопытна. Генерал ведь, а попал в ротный окоп. Может, его и удастся прижать в этом окопе…
Вишняков приблизился к окну. Сквозь оставшуюся незамороженной щелку в стекле он увидел, как подкатили к штейгерскому дому сани-розвальни, как с них соскочил Фофа, одетый в простой полушубок, а потом акционер-директор Дитрих в полушубке получше, дубленном под замшу. Вишняков наблюдал, как шел к крыльцу Дитрих, высокий, прямой, а Фофа засуетился у коновязи, натягивая лошадям торбы. Вишняков отошел от окна, вернулся к столу, чтобы встретить прибывших сдержаннее и строже.
В дверь постучали. «Мудрено начинают», — отметил Вишняков и пригласил басовитым голосом:
— Давай заходи, кто там есть!..
Дверь немедленно открылась. Одно мгновение возле нее потолкались двое, потом Фофа пропустил Дитриха вперед. Вишняков, не поднимаясь из-за стола, ждал, пока они решат, кому входить первому. Он взглянул внимательно на Дитриха — лицо припухшее, покрытое легким морозным загаром. Глаза близоруко щурятся на все окружающее и на сидящего за столом Вишнякова. «Долго, видать, ездил, пока до Казаринки добрался», — заключил Вишняков.
— Здравствуйте, — сказал Фофа, выходя вперед. — Я приехал к вам с представителем дирекции Продугля гражданином Дитрихом…
«Кончились, стало быть, и для них господа, начались граждане», — ухмыльнулся Вишняков и поднялся.
Дитрих, сняв шапку, сдержанно поклонился.
— Заходите, коль пожаловали, — пригласил Вишняков, не ответив на поклон.
Дитриху было достаточно и того, что их пригласили. Он выпрямился и внимательно посмотрел на председателя Совета, как будто не совсем веря в это приглашение.
— К вам не так легко добраться, — сказал он, приближаясь к столу.
— Дороги всюду позамело.
— Да, на кряже метет! — воскликнул Фофа.
— Дороги не страшат, — сказал Дитрих, распутывая шарф на шее.
Вишняков удивился покорному взгляду его серых прозрачных глаз: больше бы им подобало быть жадными и злыми. Или время так перелопатило его Продуголь, что злость и жадность ушли, или поездки по Донбассу в розвальнях заставили о многом подумать. Когда-то разъезжал в мягких вагонах, для раздумий времени не оставалось.
— Что же вас страшит? — спросил Вишняков, с откровенным любопытством разглядывая Дитриха.
— Неожиданные перемены, — ответил Дитрих, — неожиданное появление новых властей… Что ни поселок, что ни станция, то и разные власти… Разрешите сесть?
— Садитесь.
— Удивительно бурное время, — продолжал Дитрих, уверенно усаживаясь. — Каждый по-своему желает перемен. На Дону — свое правительство, в Киеве — свое. Даже Одесса говорит о своем правительстве! — смеясь, заключил Дитрих.