А на дворе, должно быть, поднялся ветер: по каморке загулял холод, в трубе засвистело. Фатех лежал, тупо глядя в потолок. Началась зима, поднялась пурга, теперь и вовсе трудно выбраться из Казаринки. Будут ли ходить поезда, если дорогу занесет снегом?
Голоса за дверью стали громче. Но не надо к ним прислушиваться. Какое ему дело, о чем там говорят? Опять, наверное, об упадке власти: штейгеры всегда толковали об этом. Каждый их разговор заканчивался одним и тем же: «Нужны кнут и палка», «Надо бить и расстреливать, иначе Россия погибнет». Что это за страна, которую следует усмирять кнутом и кровью?.. Лучше не прислушиваться. Лучше что-нибудь вспоминать о Джалоле и Гулчахре, — может быть, воспоминания вернут силы и бодрость. Джалол учил его: «Никогда не думай, что горы выше твоих надежд, иди, и они тебе покорятся». А Гулчахра часто шептала при встрече: «Я знала, что ты придешь, потому что ты любишь меня»…
Ничего нет выше надежд, ничего нет сильнее любви.
Но что это?.. О нем:
— Я этого перса ночью отведу на станцию, отведу, будь покоен! В преисподние города отправлю!
— Не говорите глупостей, нас и так подозревают!
— Нового мало — Петька Сутолов давно трибуналом грозит.
— Тогда уходите на донскую сторону. Уходите и не мешайте мне. После этого случая я не могу с вами встречаться.
— Вам без меня не обойтись.
— Ваше присутствие для меня неудобно.
— Зря, господин Кукса, от меня отказываетесь. Если перс проговорится насчет взрывчатки, шлепнут вас советчики, адвокатов не позовут. Шлепнут за милую душу.
— Вы меня постоянно пугаете! Взрывчатку неси — калединцы спросят, как вредил Совету, Совет о взрывчатке узнает — меня шлепнут. Всюду страшно, и всего боишься. А я, дорогой мой, не желаю жить в постоянном страхе. Мне не страшны обвинения по поводу взрывчатки, потому что порция ее была мизерной и не опасной для шахты. Вам понятно?
— Можете и не бояться. Не об этом речь. Каждый живет, как умеет. Только наступило время-времечко — одного умения мало. Я умел жить — в доме всего хватало. А теперь — ни шиша! Значит, что ж это получается: я не умею или жизнь такая? Волк становится поперек дороги — вот об чем речь! Что делать с волком — об этом думай. А страхи ни вам, ни мне не интересны.
— Что ты хочешь от меня?
— Мне желать — тоже дело второе. Жизнь желает! Желает, чтоб ломалось, горело, рвалось, будто бог их проклял! Куда ни ступят — яма! Куда ни кинутся — огонь припекает! День начинается и день кончается с проклятием господним! Да так все это жаром вливается в душу, что и собственная жизнь не дорога. Я его шлепну, а он принимает это как избавление от мук. Вот чего жизнь желает… А я желаю первым делом Архипку Вишнякова шлепнуть. Тут вашей помощи и благословения не нужно: у вас шахта, дела хозяйские… Меня на дело сохранения порядка еще государь благословлял!
— Но государя уже давно нет.
— Это нас не касается! Иного благословения нами не получено. Остается старое. Перса, само собой, надо прибрать. А Вишнякова я, может, этой ночью шлепну.
— Как-то просто вы говорите — шлепну, будто я обязан с этим согласиться…
За дверью замолчали. Фатех не понимал, что такое «шлепну», но догадывался: ему, Фатеху, — смерть, Вишнякову — смерть, Фофе-управляющему — смерть. Смерть, смерть, смерть… Он слышал, как о ней говорили солдаты, выковыривая из котелка остатки каши. Его поражало не столько бесстрашие, сколько равнодушие. Бубнили ничего не боящиеся на склоне дня или ночью. «Шабе пеш аз катл» — ночь перед смертью. Она светилась испуганными звездами и до отказа была наполнена страшным скрипом, грохотом и леденящим свистом. То ли свистел ветер, то ли птицы, то ли, как сейчас, снежный буран. В госпиталях, в окопах, на бесконечных дорогах России умирали люди, не успев проститься со светом. Может быть, это научило здешних людей равнодушию…
— Шабе пеш аз катл… — прошептал застывшими губами Фатех.
За дверью послышалось:
— Уезжайте, я обойдусь без вас!
— Дело ваше, господин Кукса… Я служу. Начальство приказов не дает, так я по своим приказам действую. Лесной склад будто собирались сжечь на Косом шурфе…
— Кто вам сказал? Ничего не знаю и знать не желаю!
— Дело ваше…
Опять наступило молчание. Фатех боялся пошевелиться. Он теперь понимал, что могло бы с ним случиться, если бы шахтерам открылась вся правда.
— Можете не беспокоиться, я ничего не скажу про склад, про взрывчатку и все остальное… Расстанемся, значит? Ну, бог вам судия. Перса я приколю, не успеет проговориться. Греха тут мало. А Вишнякова, может, и грех!..