— Плату от меня какую потребуете? — спросил Вишняков.
— Какая плата! — напряженно улыбнулся Дитрих.
— Как и положено по вашей науке: вы — мне, я — вам. Коммерция!
— О-о, что вы! Это мой долг. Цель моей поездки заключалась в том, чтобы поговорить о шахтном хозяйстве.
Дитрих поднялся.
— Еще один вопрос, — остановил его Вишняков.
— Пожалуйста, я к вашим услугам.
— Где вас можно повидать в случае надобности?
— Трудно сказать, — уклончиво протянул Дитрих. — Весь Донецкий бассейн! Дела заставляют ездить. Феофан Юрьевич вместе со мной, — поспешно добавил он.
«Не желает открывать местожительство, прячется, — заключил Вишняков и не стал настаивать. — От Трофима можно узнать в случае надобности».
— Генерал Каледин не запрещает вам видеться с большевиками? — спросил он, ожидая, пока Дитрих натянет полушубок.
— Мы ведь не состоим на службе в Войске Донском, — резко ответил Дитрих.
Резкость показалась ему, должно быть, неуместной, и он улыбнулся Вишнякову.
— Я очень рад, что познакомился с вами. Наш разговор не рассеял наших сомнений. Такова природа того, что произошло между рабочими и капиталистами. Надеюсь, мы оба это понимаем. А это уже много значит. Остались бы в сохранности шахты и заводы.
— Останутся! А вот планы горных работ с собой увезли штейгера, — напомнил вдогонку Вишняков. — Велите вернуть!
— Да, да, это будет сделано непременно, — пообещал Дитрих.
Вишняков досадливо поморщился: у него было такое чувство, как будто он побывал на чужом пиру, — и места мало, и гости косятся. В глазах мелькали темные пятна — от голода, наверно. Сколько дней уже не удается поесть горячего. А с утра постоянно приходится уходить голодным. Во рту деревенеет язык от курения, под ложечкой сосет, десны ломит. «А мои гости — сытые, небось пообедали с мясом перед поездкой к большевистскому председателю Совета. На тощий желудок хитрости в голову не идут», В чем состояла главная хитрость Дитриха, Вишняков так и не мог догадаться.
Резко повернувшись, чтоб сбросить с себя усталость, Вишняков вышел из штейгерского дома.
На складском дворе вовсю кипела работа. Уголь сваливали вдоль железнодорожной колеи. Над двором держалось пыльное облако. Снег давно посерел, а сугробы будто понакрывало черными тяжелыми накидками. В воздухе пахло гарью и угольной пылью. Возле возгоревшегося отвала дышать было тяжело. И растаскивать уголь было трудно. Но никто не жаловался. Всех захватила общая работа. Она была как поход в строю, требующий силы и выносливости, умения не отставать и весело переносить трудности.
В развороченном черном капище слышались шутки:
— Погладь, погладь ему спину лопатой, может, он желает того!
— Погладишь, а он и уснет тут, в тепле!
— Говорят, Черенков повернул в сторону — Алены забоялся!
— У Надежды для храбрости теперь угощается!
— Сытых Алена не любит, ей подавай голодных!
— А ты почем знаешь? Ты-то в голодных и ходить не умеешь!
— Ох, живем скверно, да работаем верно…
— Слышь, а их благородие откуда произошло? Благо родит. А Каледин сучек и кобелей бешеных родит. Чего ж это он — благородие?
— У Михи спроси — он все знает. Намедни поздоровкался: «Гут так!» Чтоб тебе треснуло — от немцев всему научился!
— А величество откуда?.. Вели честно. Понятно? Не повелел честно — под зад, как царя Николая!
— Здоров ты придумывать! Ну-ка, бери носилки, тяжесть — она голову от мусора очищает!..
— Ох, ладно, да только смрадно… Господи, помоги!..
Возле отвала, где работали военнопленные, слышались ритмичное гудение и слова незнакомой песни:
Катерина подняла голову, прислушиваясь. Несмотря на то, что она пришла на грязную работу, она была в чистой поддевке, подпоясанной розовым матерчатым пояском, в клетчатом платке и в такой же юбке. Опершись на лопату, она тихо улыбалась тому, как пленные поют и раскачиваются в такт песне. Рядом работала длиннорукая Алена. Она слушала пение и тоже посмеивалась: песня шутливо молодая, даже детская, а — интересно.
Катерина сделала несколько шагов в их сторону. Кодинский заметил это и позвал:
— Пани Катерина, прошам до нашого гурту!
— Боюсь к вам идти!
— Матка боска, чому?
— Вы скоро, наверно, в пляс пойдете. А мне страх тоже хочется поплясать!