— Мое имя Дитрих, — услышал Пашка и почувствовал, как брови его подскочили кверху. — Мне необходимо знать, не получали ли вы известие о ремонтной дрезине, которая должна прибыть на станцию Громки из Дебальцева?
— Не приходилось, — ответил Пашка, стараясь держаться спокойнее. — А вы чего, ждете дрезину?
— Не только один я жду. На дрезине прибывает инженер-путеец, которого вы обязаны ждать и встретить. Где начальник станции?
— Отлучился на часок по делам, — неизвестно почему соврал Пашка.
— Передадите ему об этом. Дрезину отгоните по старой ветке к Косому шурфу. Вы получите от инженера соответствующие распоряжения.
— У нас будто власть другая — от нее я получаю распоряжения, — несмело, но все же бодрее прежнего произнес Пашка.
— Речь идет не о власти, а об обычных ваших служебных обязанностях, — строго сказал Дитрих. — Вы сделаете, как я вам говорю.
— Придется, наверно, — сказал Пашка, изо всех сил стараясь устоять перед начальственной строгостью важного гостя.
— Каковы ваши обязанности здесь? — еще строже спросил Дитрих.
— Я телеграфист, — ответил Пашка.
— Начальника нет, ответственность за прием дрезины ложится на вас. Помните об этой ответственности! Чтоб без анархии!
Отдав это распоряжение, Дитрих вышел. Фофу он предусмотрительно оставил возле придорожной лесной посадки, в километре от станции.
Пашка, конечно, выскочил из телеграфной, чтобы еще раз поглядеть на уходящего гостя. Не сумев поговорить с ним потолковей и посмелее, он продолжал этот разговор мысленно: «Ишь, гусь кошлатый!.. Сказал как обрезал. А на кой черт мне все эти инженеры-путейцы? Из Дебальцева — ни мур-мур про инженеров-путейцев. То телеграммы слал, а теперь, видишь, явился своей личностью… А насчет анархии, мил человек, я тебе скажу, что она теперь, наверно, кончается, как метель на дороге, — телеграммы иного толка пошли…»
Постояв несколько минут на холодном перроне, понаблюдав за тем, как высокий Дитрих шагает по путям, и, убедившись, что его, наверно, интересует состояние железной дороги, Пашка вернулся в теплую телеграфную. Идти в Казаринку не хотелось: и лень, и любопытно принимать этот поток телеграмм, для которого как будто кто открыл путь специально, чтоб успокоить казаринских шахтеров, смущенных слухами о Черенкове: читайте-де, все шахты против Каледина, все шахтеры за большевиков и советскую власть.
Близился вечер. Смеркалось. Морозные рисунки на стеклах покрывались холодной синевой. Пашка постучал озябшими ногами по полу и уселся поближе к топящейся жарким углем печке. Если бы не появление Дитриха, он моментально бы пристроился подремать: к Громкам больше никто не обращался, все разговоры «шли мимо». Дитрих вывел его из равновесия. Никак он не мог успокоиться, что сробел перед ним, не поговорил как следует и не показал свою самостоятельность. Избалованный женщинами, их покорностью и тем, что они всегда попадали к нему в зависимость, он тяжело переживал даже малые признаки собственной зависимости и слабоволия. «Деньги дают людям власть, — пытался рассуждениями успокоить себя Пашка. — А Вишняков? — вдруг спросил он себя. — Какие у него деньги и имущество? А тоже — умеет. Не шумит, не покрикивает, однако всех вокруг себя вяжет узелком, вяжет и себе поводки оставляет. Или он знает что-то такое, чего другие не знают, или понимает что-то недоступное для других, или удача у него такая?..»
Задумавшись, Пашка не выглядывал в окно и не заметил, как к Громкам подскакали пять всадников. Один из них — командующий отрядами Красной гвардии Донбасса Пономарев, остальные — его личная охрана. Убедившись, что на станции все спокойно, Пономарев отправил охрану.
— На Доброрадовке ждите — я туда подъеду с Вишняковым…
Он прошелся по перрону, недовольно распахивая сапогами неубранный снег. Вернуть бы красногвардейцев, чтоб навели здесь чистоту. Но поздно — четверо всадников ушли далеко, уводя и его лошадь.
На телеграфе Пономарев появился в тот момент, когда Пашка задремал.
Толкнув дверь, Пономарев остановился, с любопытством разглядывая клюющего носом щеголеватого телеграфиста. В широких глазах командующего блеснула зависть: он не умел спать сидя. Пономарев кашлянул. Пашка поднял голову, бессмысленно посмотрев на него.
— С добрым утром, — усмехнувшись, сказал Пономарев.
— Взаимно, — пробормотал Пашка и попытался быстро подняться.
Это ему не удалось, он качнулся и опять сел на стул, поглаживая затекшие ноги. Еще раз посмотрел исподлобья на вошедшего. В том, как тот уверенно стоял на длинных ногах, как топорщил коротко подстриженные усы, Пашка увидел что-то начальственное. «Носит их, — подумал он недовольно, — одни уходят, другие приходят… черт с ними…» В эту минуту он вдруг пришел к выводу, что смысл происшедшей революции и должен заключаться в том, чтобы выступать против любого начальства.