— Ташкент мы ехал… я и Вишняков ехал, — пробормотал Фатех, не понимая, что хочет сказать ему Пашка.
— Чего там не видел Вишняков? Туда он не поедет — ему здесь дел хватает.
— Просить мне надо… просить, понимаешь?
Пашка смерил его с ног до головы. Взгляд его остановился на укутанных тряпьем сапогах.
— Кто дал? — коротко спросил он.
— Кузьма.
— Вот! Кузьма — человек! От Кузьмы тебе не надо ни на шаг. Понял?
— Понял…
— В таком направлении и действуй. Им не до твоего Ташкента.
— Вишняков — хорош человек…
— Эх, чужоземщина! — вздохнул Пашка. — Ясное дело, Вишняков — человек, может, даже хороший человек. Однако не тот, что дает сапоги. Ему мечтается, как бы тебе другую жизнь дать. А от такой его добрости тебе мало проку. Тебе надо искать человека, который дает полушубок, кусок хлеба и место возле теплой печки. Та, другая, вишняковская жизнь еще сама ходит босая и голодная. Понял?
— Ты знаешь поезда, когда ехал поезда Ташкент? — упрямо спросил Фатех.
— Нет таких поездов! — резко ответил Пашка. — Революция все расписания решила поменять. Решила, а пока не поменяла. Каледин в это время загнал поезда в свои тупики.
— Будут поезда… — пробормотал Фатех.
Ему мучительно было еще раз расставаться со своей надеждой. Он но любил Пашку. Пашка никогда ему не сочувствовал, он только отказывал. А сам был пустым человеком, имел много женщин и не умел работать. Он напоминал ему Закира из Ханака, который с утра холил ишака, чтоб ехать к новой невесте, а к вечеру успеть к старой жене. Везде они одинаковы, эти ухажеры, словно их аллах в одной речке купал и одним пловом откармливал.
— Не будет поездов, будут два паровоза, — смягчился Пашка. — Просись, поедешь куда-нибудь. Неизвестно еще, куда они отправятся.
— Вишняков помогал ехать Ташкент.
— Ну, если он тебе помогал, то и сейчас поможет. Только я тебе говорю — паровозы неизвестно куда пойдут. Разве что сдвинешься с места. Тебе бы хоть версту в сторону Ташкента проехать — и то радость.
— До Ташкента много-много верст…
Безнадежно махнув рукой, Пашка отошел. Фатех проводил его ненавидящим взглядом.
Стиснув зубы, притопывая обмороженными ногами, Фатех решил ждать Вишнякова. Он поверил ему, шел за ним от самой Казаринки, надеясь, что Вишняков ему поможет.
…Войдя в здание, Пашка замер — Пономарев говорил:
— Оглянись, Архип, повнимательнее вокруг — время подслеповатых не любит. Громки — рядом, а у тебя, кроме дурашливого телеграфиста, никого нет. А Дитрих что ж, дал ты с ним маху. Мягко он стелил неспроста. Какая-то причина есть, что он обещает Казаринскому руднику и вагоны, и лес, и керосин.
— Мое дело — слушать, коли предлагают, — ответил Вишняков. — У меня есть телеграмма о развитии производства. А как его развивать?
— Засиделся ты в Казаринке, ничего не видишь и не знаешь. Война ведь завтра начнется.
— Может, завтра, а может, и на день позже. Ко всему готовым надо быть, товарищ Пономарев. Только ты меня на одну сабельную войну не сбивай. Я понимаю все по-своему. Я понимаю, что пока на нас попрут генералы, некоторые штатские тож что-то вредное совершат. У них свое оружие — голод и развал промышленности. Чем ты вот стрелять будешь по калединским войскам? Тебе снаряды и патроны нужны. А где ты их возьмешь, если Луганский патронный станет, Петровеньский станет? Велишь трофеи брать? На этом далеко не уедешь. Без угля тоже ни один завод и дня не проживет.
— Все это ты ловко сообразил. В переговоры с капиталистами тебе вступать никто не советовал!
— А чего мне каждую минуту повеления ждать? Я понимаю задачи революции и поступаю сообразно обстановке.
— Обстановки казаринской! А об общем положении ты что-нибудь слыхал?
— Расскажи, послушаю.
— Каледин силится отрезать нас от Севера. Он уже двинул войска, чтоб ударить по Харькову. Петлюра действует с ним в союзе. О землях речь, а буржуйские указы у гайдамаков под седлами. Донбасс, милок, задушить собираются не голодом, а открытой войной!
— Обожди, я про войну знаю!
— Какого же черта до сих пор варту не разоружил?
— Ты — командующий, отдавай приказ по военной линии. Долго ли нам варту взять? Приберем ее к рукам хоть сегодня. А может, повременить надо? У тебя получается так, будто завоюем мы все в один миг, побанимся, отоспимся, а потом займемся делами по хозяйству. Я думаю иначе. Война не на позиции начинается, она подтянулась окопами полного профиля по душам. Да и неизвестно, когда она кончится.
— Вижу я, навострился ты в разговорах, по всем ста тьям хочешь меня побить. А ведь играть в ту долгую войну нам выпадет вместе. Не вижу я только должной дисциплины для этого.