— Мы с тобой, товарищ Пономарев, люди военные, должны оба знать, что значит приказ армейский, а что — полковой. Ты по армии давай, а в полку я и сам найду, что делать. Ты бы меня вот от Черенкова защитил. Отряду его придана артиллерия. Одним нам с ним трудно будет справиться.
— Варту попроси — она поможет.
— Зря обижаешься! Я тож могу сыпануть тебе остей за воротник — почешешься.
— Плутаешь ты что-то, товарищ Вишняков, — то о военной защите рудника просишь, то говоришь, что война начнется не завтра, а послезавтра, не надо панику пороть, то в свой полк меня не пускаешь, а от дисциплины не отказываешься…
— А тебе чего ж, все оно видится, как на поповой ладони? Устав успел написать? Знаешь, сколько у тебя пехоты, а сколько кавалерии и на какие позиции ее выдвигать? Ясное дело, плутаю. И не боюсь тебе в этом сознаться. Ты учти мое сомнение, а потом приказ отдавай. Подумай, что в твоих руках есть сила, а от этой силы должна получиться польза для нашей советской власти.
— Говори, чего тебе надо.
— Прикажи послать разведку на Чернухино.
— Сделаем.
— Прикажи послать на Громки два паровоза, чтоб мы могли пригнать обещанные вагоны и вывезти лес с Косого шурфа.
— Идут уже паровозы из Дебальцева.
— Поставь охрану на Лесной, чтоб нам была свободная дорога на Дебальцево.
— Поставим такую охрану.
— Получку артелям платить нечем. Чуток оторву от поставок, самую малость, продам уголь, эти деньги — на получку.
— Шахтеры не взыщут за задержку зарплаты. Они понимают, что неоткуда взять.
— Они уголь возгорающийся видят. Мою рожу беззаботную видят. И удивляются: доколе придется терпеть такого дурака, который жжет уголь, а вывезти и продать его не умеет?
— Небось Дитрих не станет им рассказывать, как тебе, о продаже угля населению.
— В тайне очевидное дело не сохранишь. Да и зачем это, товарищ Пономарев? Может, все мы затеваем ради того, чтобы научить народ хорошему и удачливому делу в жизни. Рубал шахтер уголь, не знал ничего другого — все, которые на поверхности и в конторах, были для него мошенниками. Теперь же ему надо показать, что иное может быть, иная республика, которая никогда не допустит грубости и обмана. Он тоже должен видеть ее хозяйственной и расторопной…
— Далеко гребешь — республике нож к сердцу приставили. Вначале нож надо отвести.
— Не ставил я в ряд, что вначале, а что потом. Мне думалось, со всем надо успевать. Россия — страна древняя, она видала-перевидала этих ножей.
— Праздно мы с тобой говорим… Пора бы и договориться. Дитриха ты все же задержи, если объявится еще. Потом, на свободе, мы с тобой поговорим, какая она, Россия… Громки с глаз не спускай. Паровозы должны прийти — проскочим на Доброрадовку, гаубицу тебе дам. Потом паровозы оставишь себе.
— Быстро мы сговариваемся!..
— Гляди, Архип, мы с тобой не из той артели, что получку ждет. Нам во всем надо быть терпеливее и умнее… Революцию будем отстаивать с оружием в руках. Запомни это и соответственно действуй.
В комнате загремели отодвигаемые стулья. Пашка поспешно вышел из станционной дежурки, где был слышен разговор, и побежал по перрону мимо одиноко стоящего Фатеха. «Разъехались бы все по своим Ташкентам!» — подумал Пашка.
К Громкам подошли два паровоза.
Пашка наблюдал, как пошли к ним Пономарев и Вишняков, а за ними мелким шагом бежал Фатех. Все трое остановились возле переднего паровоза. Фатех просяще поднял голову к двоим, собирающимся подняться по лестничке в кабину машиниста, и что-то говорил.
— Эх, ты, простота! — вздохнул Пашка, уверенный, что Фатеха не возьмут.
Вдруг Вишняков подхватил его под руки и подтолкнул к лестничке.
Паровозы отправились на Доброрадовку.
Выйдя на перрон и постояв несколько минут для порядка, Пашка вернулся к телеграфу. Входил он в свою тихую комнату не так, как раньше, а поминутно оглядываясь: могильная тишина Громков была нарушена. Он подумал, что, может, Калиста была и права, когда просила уехать в неизвестные края, где люди живут поспокойнее. Пашке ничего не надо было. Ему до сих пор неплохо жилось. А свобода — штука забавная. Вишь, командующему Пашка не понравился. Прикажет — убери, и уберут, не подумав, что Пашка тоже свободный человек, может говорить про жизнь, как она ему представляется, и служить тому, кто ему больше приходится по душе.
— Чепуха это — война за свободу! — вслух произнес Пашка, потягиваясь.
Постоянные недосыпания приучили его пользоваться каждой малой возможностью, чтобы поспать. Он пристроился на дубовой скамье, стоящей в темном углу телеграфной, накрылся шинелькой и сладко выпрямился. «Не одинаково они гнут…» — в последний раз подумал о Вишнякове и Пономареве Пашка. Тишина начала убаюкивать его. Затуманилось, заклубилось, как дым. Дымом затягивало дорогу. Серая мгла покрывала поля… Пашка уснул.