Незащищенный со спины, он требовал от ведомого неотступно следовать за ним, прикрывая с тыла. Иногда он устраивал «чертово колесо», обороняясь от стаи фашистских стервятников.
Колесо, как и «мельница», передвигалось по небу, вселяло ужас в сердца трусливых пилотов, воюющих по принуждению или за большие деньги. Практичные деловые «боши», как правило, не шли на рожон с противником, если не просчитывали успех, не видели выгоды для себя, чего не скажешь о республиканцах и пилотах из России, которые дрались из чувств солидарности с трудовым народом Испании.
Иван дрался из любви и благодарности к тепло принимающему его народу и врожденной страсти к совершенству своей профессии летчика-испытателя по призванию, а не по должности.
Стремление быть первым, лучшим среди окружающих толкало его в объятия риска. И если он впервые становился на этот манящий животрепещущий мостик к новому неизведанному чувству, ничто не могло его свернуть с пути, пока не обрушивались на него такие обстоятельства жизни, из которых нельзя уже было выйти прежним.
Придерживаясь заявленного в Альбасете принципа «мне ничего не надо», «платите наравне с испанскими летчиками», он не заботился о сборе доказательств по числу сбитых самолетов, иные победы дарил своим напарникам. Несмотря на легковесную тенденцию к самоумалению и пренебрежение к своим заслугам, командование высоко оценивало его личный вклад в героические попытки республиканцев отстоять свои рубежи под нарастающим натиском германо-итальянской интервенции и представило к званию Героя Советского Союза, о котором узнал только по возвращении в Москву.
В январе следующего года в их истребительный полк прибыла смена, подготовленная в России исключительно из молодых испанцев, отобранных и посланных на выучку еще в начале гражданского противостояния. Срок командировки подошел к концу, а уезжать не хотелось. Потом и кровью прикипел он к горам Андалузии, к техникам его самолета, готовым в любой момент пожертвовать всем, чем угодно, во имя победы над врагом.
Особенно грустно было расставаться с выразительно молчаливым Педро Муньесом. Хотел было остаться, но раздумал. Слишком устал он, вымотался за полгода непрерывных сражений на земле и в воздухе. Да и слякотная погода наводила тоску по дому.
А тут еще Елдыкин, оказавшийся каким-то образом на должности инструктора по кадрам при штабе интернациональной авиабригады, самодовольно намекнул, что остаться на вольной должности при штабе прославленному летчику «не светит».
— С авантюрами в воздухе решено покончить.
— А меня штабная работа не интересует, — спокойно ответил ас, заполняя карточку о выезде.
Глава 8
Тридцать пятый
На родине, в авиабригаде под Старой Лугой, его встретили как заслуженного командира не по званию, а по имени-отчеству. Буквально через пять дней после возвращения в родные пенаты Иван Евграфович получил отпуск и на пути, уже из Москвы на Луганщину, встретил Владимира Боброва.
Зал ожидания Павелецкого вокзала, как всегда, кишел уймой отъезжающих и приезжающих. Иван стоял у окошка воинской кассы в ожидании билета и отрешенно наблюдал за потоком пассажиров, только что сошедших с поезда. Нельзя сказать, что он не заметил военного с некоторыми знакомыми чертами лица, но в этот момент кассирша нетерпеливо постучала по окошку:
— Гражданин, не отвлекайтесь! Заберите свои документы.
— Простите. Вы мне даете купе пли плацкарт?
— Купе, купе. Не задерживайте очередь, милейший.
Не успел он засунуть в карман отпускное свидетельство с билетом до Луганска, как сзади его подтолкнул моряк с крабом на фуражке: — Давай, давай, паря, отчаливай.