Теперь, со спокойной душой и законным документом, я пошел прямо на станцию, где мать украдкой передала мне сумку с продуктами и бельем и попрощалась со своим беспутным сыном, пятый год тревожащим ее материнское сердце.
На другой день я был уже в г. Туапсе, в хорошо знакомом мне маленьком городишке. Когда-то здесь стояла моя часть. Сразу же пошел к С-ну. Он жил в одной комнате с товарищем, в прошлом — таким же, как и я. Познакомились. Откровенно рассказываю им свою эпопею с момента пленения. Долго решали, как мне поступить в дальнейшем. Наконец, пришли к такому выводу: ни в коем случае и никогда мне не следует упоминать о том, что я был в армии генерала Врангеля.
Совместно затем «выработали» мою биографию, начав ее с момента падения города Новороссийска, где я якобы остался, не желая быть больше в рядах Белой армии, и где якобы заболел воспалением легких и находился на излечении в бараке № 2, а потом был отправлен в лагерь, куда-то на север, но дорогой заболел тифом, и так далее, и так далее. В общем, как будто всё было в порядке.
Сразу же пошли вместе с С-ным в штаб бригады, к секретарю военкомбрига. Он оказался приветливым молодым человеком; посмотрел в мои документы и сказал, что проведет меня приказом сегодня же, а до этого я должен заполнить анкету и отдать ее в Особый отдел штаба. Заполнил анкету, указав службу в Белой армии, как меня научили, и отнес начальнику особого отдела. Это был здоровенный тип, с красным бантом на груди. Он молча взял анкету, прочел внимательно, резко сунул в какую-то папку и сильно хлопнул по ней ладонью, сказав мне:
— Можете идти, всё.
И вот я стал культработником №-й бригады. У меня — восемь учеников-красноармейцев, абсолютно неграмотных, родом откуда-то с дальнего севера. Четыре человека занимаются три часа до обеда, и другие четыре — после обеда. Жизнь в городе Туапсе протекала скучно и однообразно. Порт совершенно пустовал; никаких пароходов, лишь только небольшие лодочки сновали по заливу. Несколько оживил город НЭП. Открылись базар и толкучка; появились в продаже съестные продукты и разные вещи…
Прошло немногим больше месяца со дня моего приезда в Туапсе, когда, однажды вечером, несколько взволнованный С-н передал мне, что имеется приказ по Красной армии, согласно которому все бывшие белые офицеры должны быть уволены из Красной армии. Будто бы комбриг запросил, касается ли это и нас, культработников, которые фактически не являются военнообязанными, ибо могут в любое время уволиться по собственному желанию. Но, верно, из этого ничего не вышло: вскоре нас троих вызвали в штаб и сообщили, что мы увольняемся на основании такого то приказа; дали прочитать его. Получив удостоверение об увольнении, причем секретарь, по просьбе С-на, увеличил время моей службы на три месяца, я выехал домой.
Сразу же по прибытии в свой город явился в военкомат для взятия на учет, а оттуда, совершенно неожиданно, меня отправили в особый отдел ЧК, что было уже плохо. Пошел туда, нашел нужную мне комнату, на дверях которой висело объявление: «Здесь регистрация бывших белых офицеров». Мне дали заполнить большую анкету. И каких только вопросов в ней не было! Кем были ваши родители, и дедушки, и бабушки? В каких частях (очень подробно) служил в старой и Белой армиях? Был ли ранен и награжден? Имелся даже такой «дикий» вопрос: «Не знаете ли кого, кто расстреливал пленных красноармейцев?» — и тому подобное. Но больше всего ставил в тупик вопрос: «Ваше отношение к советской власти?» Написать правду — засадят в тюрьму, как явного врага. Написать, что уважаешь или что-либо в этом роде, — это ложь, да и ЧК этому не поверит. Я никак не ответил на этот вопрос, а обычно отвечали по шаблону — «Сочувствующий».
В громадной комнате, где заполнялись анкеты, я был не один. Не было никакой мебели, и потому писать приспосабливались кто на подоконнике, а кто и просто ложась на пол. Я заполнял анкету, сидя на корточках. Когда я закончил свою работу, ко мне подошел, судя по виду, казак-кубанец и попросил заполнить ему анкету, так как он не «шибко» грамотный. Я спросил его, разве он не бывший офицер? Нет, он не офицер, он был урядником у белых, а потом ушел к зеленым, недавно же сдался красным, по амнистии, и теперь должен сюда являться два раза в месяц для регистрации.
— Вот те, тоже, — указал он на других.
— Ну, как там жилось, у зеленых? — поинтересовался я. Он засмеялся.
— Да ничего, жить можно было: ночью — дома, в станице, а на день — в лес. Да вот только наши бабы дюже недовольные: мол, надо работать, а вы в лес. Да и верно, тяжело им на полевых работах без мужиков. Вот и сдались… на милость, — закончил он иронично.