9 февраля.
Утром отправилась в дом № 17. Картина, представившаяся моим глазам, была не совсем обыденная. В большом помещении с большими столами и шкафами вдоль стен находились человек пятнадцать молодых женщин. Они были в самых разнообразных нарядах, от солдатской шинели до вырезанных шелковых платьев с ажурными чулками. Очевидно, это было время отдыха: большая часть сидела на столах, за недостатком стульев, и ела. На столе стояло блюдо с жареным мясом, черный и белый хлеб лежал пирамидой рядом. Когда я вошла, одна заметила, что теперь у них перерыв, и выразила удивление, что патруль пропустил. Я извинилась и уже намеревалась выйти, когда другая, огромного роста девица в синем шелковом открытом платье с бесконечной коралловой цепочкой на шее, спросила: «А что вам нужно, сестра?» Спросив, находится ли С. Н. здесь, я передала ей всё, как было вчера решено. «Комиссара сейчас нет, я ему скажу, когда он придет, но ведь это известно, что у всех этих господ нервы сдают, когда дело доходит до ответа». — «К этому не привыкать нам, — вмешалась другая, — для всех есть у нас одно хорошее средство». — «Я только хотела предупредить, что это больной человек», — перебила я ее. Они молчали. Я вышла…
12 февраля.
Встретила м-м Н., она мне сообщила, что у них на квартире был обыск и что все бумаги забраны. Всё это едва ли обещает хорошее. Бедная женщина!
13 февраля.
Несчастная швейцариха слегла; сына посадили в тюрьму; сегодня зашла к ней, она со слезами жаловалась на возмутительное поведение коммунистов по отношению к ее 15-летней дочери, исполнявшей теперь ее обязанности.
16 февраля.
Два соседних дома очистили от квартирантов, всех выселили к Красной Двине в холодные бараки.
18 февраля.
Уже больше недели, как жители Риги не видели хлеба, — всё отправляется на фронт, целые вагоны муки, крупы и мяса увозятся из города. Нужда в городе сильно растет. Смертность большая, особенно детей и стариков. Мы имеем еще порядочный запас муки. Оконные подушки у нас все набиты мукой вместо песку; один двадцатифунтовый мешок в пестром шелковом чехле покоится на диване вместо подушки.
19 февраля.
Декрет о сдаче белья и вещей, кроме необходимых двух смен. У нас опять волнение среди стариков. Что делать? Конечно, ждать, пока сами придут, было мое мнение, но решили иначе. Собрали кое-что из белья, платья и обуви, и М. торжественно с Эммой отвезли по адресу. «Гражданок» даже поблагодарили, но я думаю, что этим мы едва ли отделаемся…
20 февраля.
Торжественные похороны утопленного в луже режицкими мужиками коммуниста. Громкая надпись золотыми буквами на черной ленте гласит: «Погибшему славной смертью борцу за свободу и пр.». Славная смерть, нечего сказать!
21 февраля.
Неожиданная встреча на улице с институтской подругой Н. Ф. Уговорила зайти к ней поблизости. Боже, в каком все виде! Живет она в темной комнатке, у какой-то мегеры; занимается шитьем, на дверях надпись «М-м Натали-портниха». Она мне рассказала, как она бежала из Петрограда, как в Риге она сравнительно хорошо устроилась компаньонкой у своей родственницы; как с приходом большевиков муж родственницы с детьми уехал за границу, а она осталась с женою в городе; как потом арестовали родственницу, и она, Наташа, осталась на улице без средств, почти без вещей и вот теперь перебивается со дня на день грошовой работой. «Ты знаешь, я еще ничего с утра не имела во рту, подожди, будем пить кофе». — И она вышла. Невеселые мысли зароились в моем воображении: вот она нищета и голод, а кто поручится, что в один прекрасный день ты с Люшей не очутишься в таком же положении. Какая ужасная мысль! От одной мысли делается уже холодно. Вошла Наташа, неся на подносе два стакана какой-то мутной жидкости и тарелку, на которой лежали черные кусочки чего-то, оказавшейся кофейной гущей с прибавкой овсянной муки и соли, подсушенной на огне. Это она ела вместо хлеба. В пальто у меня лежала маленькая булочка для больной швейцарихи; я ее подала Наташе: «Но я съем твой завтрак», — протестовала она. Я поспешила ее уверить, что уже завтракала. Сговорившись, что она завтра к нам придет, мы расстались…
22 февраля.
Ниночка запиской сообщила, что Н. перевели в центральную и, по-видимому, дело его скверно, если не поможет какая-нибудь счастливая случайность. К обеду пришла Наташа. Добрая М. накладывала ей двойные порции на тарелку. Действительно, сегодня я заметила, как страшно она изменилась. Остались кости и кожа; страдает еще всевозможными недугами, но дух поразительно бодр. Она рассказала нам, что она слышала от одного большевика, которому подарила экспроприированную ею в чужой квартире лампу, о том, что дела наших далеко не так плохи: Либава до сих пор в немецких руках и наши медленно, но упорно подвигаются вперед. В красной армии много дезертиров и вообще солдаты, не латыши, идут неохотно и только благодаря страшному террору, применяемому большевиками в войсках. Мы выпили даже за здоровье Наташиного большевика за эти вести!..
24 февраля.
Отправились с Д. и Н. в центральную тюрьму с вещами и едой. Долго пришлось ждать, пока наконец вышли сторожа и по очереди стали принимать вещи. Сейчас и наша очередь; сторож подошел к стоявшей перед нами молоденькой девушке. «Кому?» — был его вопрос; она назвала фамилию. — «Его уже нет». — «Как нет, ведь отца еще не вызывали в трибунал». — «Не знаю; может быть, перевели». — Он отвечал неохотно, избегая смотреть в лицо. Девушка заплакала. «Скажите, ведь его не убили?» — «Говорю, не знаю; сходите к тюремному комиссару, может, узнаете», — посоветовал он ей и обратился к нам. Наши вещи были приняты; и этому радуешься…
25 февраля.
Попавшийся на улице В. мне рассказал, что несчастный Н. обнаруживает в тюрьме признаки сумасшествия. Очевидно, что всё случившееся с ним в тот ужасный день имело для него роковое последствие.
26 февраля.
Боже, еще драма! Арестовали нашего милого старика сапожника, живущего с женою визави нас в подвальном помещении, — нашли у него золотой портсигар, данный ему одним из давнишних клиентов на сбережение или для продажи — неизвестно. Старик был возмущен и всю дорогу, говорят, ругал своих мучителей, которые, не доставив его в тюрьму, по дороге застрелили. Несчастная старушка долго не получала разрешения его хоронить; на покупку гроба разрешения не получила, похоронив его завернутым в простыню.