– Спасибо.Хотя не произошло ничего страшного, за следующие несколько часов, проведенные в зверинце, Ун не смог выдавить из себя больше ни слова. Беспричинная тревога его оставила, но теперь он чувствовал себя круглым дураком и все никак не мог отделаться от воспоминаний об этом коротком утреннем инциденте. Смотрел на него и так и сяк, ругал себя, за то что стоял столбом, а еще больше за то, что испугался. Он, правда, подумал, что Хромая может ему что-то сделать? Нет, полосатые опасны, но бояться Хромую? Она ведь совсем другое дело. Не как они все. Она была чистоплотнее остальных, аккуратно собирала волосы, а не ходила как лохматая северная корова, хорошо соображала и относилась к раанам с почтением, а после того как пропало прямое влияние Сан – характер ее стал только лучше.
А еще очень хорошо шила – Ун и думать забыл о дыре на своей рубашке и замечал ее шов только во время стирки и то с изнанки. И этот платок... Он тоже был сделан удивительно ловко. Такая мелкая, кропотливая работа! Во время дежурств, когда нечем было заняться, Ун часто рассматривал вышивку, пытаясь понять, что могут значить эти узоры, и значат ли вообще что-то и почему они кажется такими знакомыми. Нет, конечно, это примитивное дикарское искусство, что с него взять, но мастерство есть мастерство.
Ун раздумывал обо этом, и снова и снова с горечью признавал, что если бы все зверье было таким же умным, покладистым и добронравным, как Хромая, то никакие зверинцы бы и не понадобились. Но звери на то и звери – слишком тупы, чтобы это понять. Не могли они по достоинству оценить и помощь Хромой, которая занималась их вонючими ранами, не кривя лица. Она сопровождала Уна, носилась от одного несчастного больного к другому, и никто из этих тварей, похоже, не заботился о том, чтобы отложить для нее побольше еды. Раньше, пока Хромая не обняла его, Ун и не замечал, какая она худая и легкая – что там увидишь за мешковатыми тряпками. «Вот и еще один пример звериной благодарности», – Ун хотел пойти к вожаку ее квадрата, но передумал. Не хватало только, чтобы Хромую начали ненавидеть или бояться из-за его «заступничества».
Нет, тут надо было брать все в свои руки. В первый раз он принес ей несколько ломтей чесночного хлеба, прихваченных из столовой за завтраком, но все пошло как-то наперекосяк. Он ожидал если и не восторга, то признательности, а Хромая уставилась на него с какой-то обидой и подозрением, и спрятала руки за спину. У него были две сестры, но он так и не смог привыкнуть к беспричинной женской упертости. Пришлось буквально заставлять ее взять сверток:
– Да никто не будет тебя наказывать! – выпалил Ун с раздражением. – Что ты боишься?
Она не ответила и в конце концов взяла еду, но потом Ун еще долго ловил на себе немного испуганные взгляд. На следующий день дело пошло легче, и кусок пирога с яблоком она приняла почти без опаски и улыбнулась, а вскоре от глупого страха не осталось ничего.
Правда, Ун быстро понял, что если не хочет, чтобы все принесенная еда доставалась вечно голодным щенкам, которые пронюхали об угощеньях, придется запрещать Хромой откладывать лишний обед «на потом». В конце обхода он устраивался где-нибудь в тени, обычно у стены старого давно пустующего логова в одиннадцатом квадрате, и пока Хромая ела, переписывал на бело собранные для Сан «данные». Она выдумала свое исследование впопыхах, но заставляла его на полном серьезе пересчитывать полосы на лапах подопытных зверей и почти каждый день измерять рост нескольких детенышей.
Но Ун не жаловался. Походы в зверинец, чудные поручения Сан медленно, но верно плели вокруг него паутину привычки, и недели пролетали все быстрее и быстрее. Даже в день двадцатилетия коронации его величества Ун попросил, чтобы его назначили на раздачу корма: . для полосатых – пусть они и не могли понять всю важность происходящего – привезли два грузовика фруктов. Но ему отказали. Сегодня в кормушке дежурил шестой патруль, по уставу чужим там болтаться не полагалось. Это было правильно. Но вечером, стоя в строю и слушая воодушевленную речь императорского чиновника, которой должен был приехать в полдень, но где-то задержался, Ун не мог избавиться от раздражения. Первый, третий или четырнадцатый патруль – номера разные, а суть одна. Наверняка олухи выставили ящики и позволили полосатым толкаться и драться за еду в своей дикой ярости, а сами стояли в стороне и посмеивались над этим. Какая низость! Ведь детенышам и совсем слабым или искалеченным зверям в этой сваре ничего не достанется. Император был щедр, а некоторые подданные превращали его бескорыстную доброту в повод для грубого развлечения.