Ун посмотрел на знамя с птицей, реющее на флагштоке над строем, приосанился, выше задрав подбородок
– ...Его величества не сомневается, что вы...
Завтра праздник наконец-то закончится. Три дня капитан гонял всех за самую малую соринку, заставлял белить заборы и даже в половину сократил патрули. За эти три дня Ун ни разу не был в зверинце. Не то чтобы он хотел там быть, просто привычка требовала, чтобы ее соблюдали! И весь порядок вещей был нарушен ради того, чтобы вот этот чиновник приехал, прочитал речь и уехал, не обратив толком ни на что внимания.
Все это было спектаклем и лицемерием. «Какой командир – такие у него и солдаты», – подумал Ун, и тут же поглубже зарыл эту мысль. «Тише воды, ниже травы. Ни во что не лезть», – напомнил он себе. Нужно просто продержаться еще три с половиной года. Осуждение и возмущенную рожу можно попридержать до того дня, когда поезд будет увозить его из этого проклятого, всем забытого места.
Чиновник наконец-то замолчал, вперед выступил капитан с невероятно одухотворенным лицом. Он разве что не прослезился, как будто речь зачитывал лично его величество. Низкий, отвратительный лизоблюд, без чести и совести.
– В этот светлый день, – объявил капитан своим громким, четким голосом, – вам дозволено отпраздновать и выпить за здоровье его величества, ее высочества и принцев. Не меньше трех тостов за высоких правителей и наследников, слышали меня, негодяи?
Радостный строй ответил дружным согласным хором. Потом все пели славление императору, и Ун удивился, что здешние солдаты даже знали слова и обошлись без шуточных рифм и смешков. Получилось почти прилично, и на пару минут он даже забыл, где находится. А потом они строем направились в столовую, и все вернулось на круги своя.
В училище ужины и обеды по случаю императорских праздников отличались торжественностью, но строгостью, здесь же столы ломились от дешевого вина и закусок. р Сразу поднялся гвалт, и столовая начала походить на обычный, пускай и очень большой кабак.
Медведь сразу поспешил объявить себя вожаком за столом четырнадцатого патруля и взял все в свои руки:
– Сержант сегодня празднует в компании получше, чем вы, лопуху, – сказал он, и все засмеялись, переглядываясь, – но традиции никто не отменял! Подать бутылку новичка!
Карапуз наклонился и достал из-под стола темно-зеленую бутылку, наполненную почти под самую пробку.
Медведь кивнул с крайним самодовольством:
– Вот что, Курсант. Чтобы к концу праздника добрался до дна! Кто с нами в первый раз чествует императора, тот в общую бутылку не лезет! Наливай!
Стаканы наполнились быстро. Медведь прочистил горло и рявкнул первый тост:
– За его величество! Долгих лет и многих побед!
В бутылке Уна было не то крепленое вино, не то какая-то деревенская настойка – по запаху не поймешь, но когда он сделал первый глоток, то чуть не захлебнулся и чудом сдержал кашель. Рот и горло его наполнились огнем, глаза выпятились, щеки и лоб заколола сотня иголок. Он поставил стакан и схватил первый попавшийся под руку кусок хлеба. Но хуже жара были любопытные взгляды товарищей. Свои стаканы они легко осушили в один прием.
– Э-э Курсант! Ничему тебя в твоем училище не научили. Но мы сделаем из тебя настоящего раана. Так, господа! Где первый тост за его величество, там и за ее высочество! Пусть красота ее...
Кто-то заботливо наполнил стакан Уна, и он с ужасом посмотрел на свою бутылку, поняв, что она не опустела и на одну пятую.
– За ее высочество!
За императрицу пили даже охотнее, чем за императора. Особенно страдал этой восторженной любовью, как оказалось, Птица. Когда ему дали слово, он начал посвящать ей один тост за другим. Не пить за царствующих особ было нельзя, и Ун старался не отставать от своих товарищей, хотя держать стакан становилось все сложнее и сложнее.
Они же все переглядывались и чему-то посмеивались. Они считали, что он не умеет пить. Но он им покажет! Все они были гадами. Всем им было плевать и на Империю, и на императора, и на его благородную семью. Зачем он тут сидит?
Кто-то подлил еще, но Ун уже не слушал, за что пьют. Он больше не чувствовал жара и только неотрывно смотрел на Карапуза. У Карапуза было крайне отвратительное лицо, если подумать. Слишком младенческое и при этом хитрое. И смотрел он все время с этакой насмешкой. Постоянной насмешкой. Они все смеялись над ним. Разбить бы их веселые рожи! Чему они радуются? Свиньи. Сытые, ленивые свиньи! Мерзкие отвратительные лицемеры. Хуже того – бесполезные.