Ун рывком поднялся, покачнулся. Его поймали под локоть, и он оттолкнул от себя непрошенного помощника.
– Да куда ты, Ун! Ты не торопись! – смеялся Медведь. – Мы же не сейчас едем. Махнем в город в общий выходной. Ты не ездил туда, да? Ну, вот все и посмотришь, а сейчас сядь лучше.
Ун отодвинул ногой стул, вышел из-за стола. Пусть не трогают его! Мерзкие, отвратительные рожи… Никого из них он не хотелось видеть. Уйти прочь! Но просто уйти это мало, да и трусливо. Он не просто уйдет, он им все выскажет! Этим лживым, поганым отбросам…
– Ты чего несешь? Ты перебрал… Куда ты…
– Да пусть идет…
– Расшибется же. Надо бы за ним присмотреть...
– Тебе надо, ты и иди…
«Прочь! Прочь отсюда!» Пусть они все будут прокляты. И капитан первый из них. И само это место. Он их всех ненавидит. И будет ненавидеть всегда.
– Куда ты прешь? – спросил дежурный, и Ун толкнул его плечом. Ничего он не будет объяснять. Он идет, куда хочет. И сейчас пройдет. – Не буду я ничего открывать, кретин. Тебе бы проспаться.
– Ничего с ним не будет.
– Убьется же.
– Брось. Пусть побродит. Если его сейчас таким кто-то из офицеров увидит – они нам всю попойку зарубят.
Вот чем все это было для них. Попойкой. И ведь никуда ему не деться от этих деревенщин. «Слишком долго я буду с ними. Слишком долго!» – думал Ун, бредя среди покосившихся домов. Встречавшиеся полосатые поспешно убирались с его пути. Боялись? Правильно! Им стоит его бояться! Он не пастух. И не сиделка. Ун пнул корзину. Что-то мелкое разлетелось во все стороны. Камни? Еда? А, какая разница. Быть что здесь, что там, снаружи – никакой разницы. Полосатый с зеленой нашивкой нерешительно приблизился к Уну, но тут же отошел, увидев сжатый кулак. Никакого почтения. Никакого воспитания. Все они… Все… А небо было таким высоким. Ун стоял, глядя вверх. Единственное, что он любил здесь, в диком краю – это небо. Даже в Благословении Императора не было видно столько звезд.
– Ун.
Ун посмотрел в сторону. Полосатых стало больше, и это злило, хотя они и держались на приличном расстоянии. Что они, никогда не видели раана? И как смеют звать его? Помнить его имя. Надо бы...
– Тебе надо назад.
Ун медленно повернул голову направо. Вот зачем он пришел сюда! Точно!
Хромая, возникшая рядом словно из неоткуда, осторожно бралась за его локоть, и лицо у нее при этом было такое до забавности серьезное, но по-прежнему красивое. Ему вообще нравилось ее лицо. И ее глаза тоже нравились. Хотя они и были странные и слишком прозрачные.
– У тебя глаза... синие, – сказал он, с трудом вспоминая правильные слова.
Ему нравилось то, что она тонкая, но мягкая. И нравилось, как она сидела рядом с ним, чуть выпятив ногу в сторону. Как она могла кому-то не нравиться?
Хромая строго покачала головой, потянула его за руку, кажется, туда, откуда он пришел, где праздновали все эти гады. Ун уперся, и не позволил сдвинуть себя с места.
– Не трогай его, Лими. Оставь, – залаял кто-то. – Накажут, если...
И что-то там было еще, Ун, правда, ни слова не понял, Хромая ответила – тоже непонятно, но, судя по тону, грозно, и потащила его в сторону. Правда, теперь он не смог сопротивляться – слишком уж забавной она казалась, когда изображала этакую мрачную решительность.
Ун наклонился, хотел поцеловать ее в губы, но попал в висок, сощурился из-за спутанных волос, защекотавших веки и нос. Он глупо хохотнул и заулыбался как последний дурак, когда Хромая погладила его по щеке. Хотя дарак он есть. Все они здесь дураки, дураками и помрут. Но он, по крайней мере, теперь вроде даже счастливый дурак.
Ну и тесные же у них халупы! Ун попытался выпрямиться, стукнулся макушкой о пологую крышу, зашипел. На дурацком лежаке ног было не вытянуть – стена мешала, приходилось поджимать их, словно в коробке. Нет, быть здесь – противно и тесно. Ун начал подниматься, и Хромая тут же надавила ему на плечи и снова заставила лечь. Что-то она говорила. Точно говорила. И лицо у нее при этом было важное-важное. Она замолчала, покачала головой с досадой – наверное, поняла, что он толком и не слушает, нахмурилась и ущипнула его за щеку. Все ее недовольство было игрой и притворством. Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.
Хромая часто улыбалась, но сейчас ее улыбка была другой, и улыбка эта принадлежала только ему. И сама она принадлежала ему, а он – ей. «А как может быть иначе?», – подумал Ун. Это была такой же очевидной вещью как знание, что небо вверху, в земля внизу. Хотя сегодня земля и вела себя странно и порой шла волнами... Хуже земли были только полосы. Ун смотрел на них и чувствовал, как его укачивает. Как они жили такими? Ун поднял руку к боку Хромой и ткнул пальцем в полосу, проходящую у нее по ребрами. Потом во вторую, чуть ниже. Раз, два, три, четыре, пять… А нет. Это не две полосы. Это одна, но двоящаяся. Сбился. Считать эту полосу за одну или за две? Надо считать темные или светлые? А что есть полоса, а что промежуток? Все полосы покачнулись, перемешались, Ун попытался их поймать, вцепился в бока Хромой. Она наклонилась, и Ун сдался. Не получится их сосчитать. Да и надо ли? Сан не просила.