Ун молчал.
– Я задал вопрос.
Ун перестал сопротивляться воспоминаниям, пристально посмотрел на капитана, прямо в его довольные, хитрые глаза.
– Это вы, – просипел Ун нетвердым голосом, – Это вы велели им напоить меня!
Конечно, капитан это все подстроил! Только он был способен на такую подлую жестокость!
– Ты что несешь? – на лице капитана отразилось все: удивление, непонимание, недоверие и насмешка. Но зол он не был, и это еще сильнее задело Уна. Лучше бы он заорал! – Вы...
– Я вижу, ты так и не отошел от вчерашнего, солдат.
– Вы чем-то меня напоили! Вы приказали им!..
– Ты, идиот, вылакал половину бутылки неразбавленной настойки. После первой рюмки надо было покашлять, как делают новички и живые рааны, которым свое горло жалко. Все бы посмеялись и налили бы тебе нормального вина. Но Ун у нас не такой. Весь в папашу! Упертый, высокомерный засранец. Ты, прежде чем нести свой пьяный бред, лучше скажи мне, рядовой, где твой головной убор? Что у тебя с рубахой? Что за внешний вид?
Ун не успел остановить себя, рука потянулась вверх, хотя он уже и так понял, что стоит без кепки. И почувствовал, что воротник перекошен, рубашка топорщится, и побоялся посмотреть вниз на неправильно застегнутые пуговицы.
– Иди назад, солдат. И без кепки не возвращайся.
Капитан сказал это очень серьезно, но лицо его перекашивал оскорбительный, еле сдерживаемый смех. Он развернулся, пропал в коридоре, и тяжелая дверь захлопнулась.
Ун побрел обратно. Была ли при нем кепка, когда он пришел сюда? Кепка, кепка… Он злобно посмотрел на полосатого, который хотел перебежать перед ним дорогу, и тот попятился. На ходу Ун пытаясь правильно застегнуть пуговицы, но пальцы не слушались, став каким-то слишком большими и неуклюжими. Он остановился, одернул рубашку, совершенно отчаявшись от безнадежности этого простого по сути дела и собственной беспомощности. «Никто не узнает, что здесь произошло», – хорошее утешение. Но какой с этого прок, если сам он будет знать и помнить?
Перед ним вновь оказался просторный светлый кабинет, заставленный огромными шкафами. Отец был у окна – настоящий, недосягаемый великан. И великаном он стал, не потому что Ун опять сделался ребенком, а потом что Ун – отвратительное насекомое.
«И это судило меня за любовницу? Забавно», – сказал отец-великан и засмеялся голосом капитана. «Я был пьян! – попытался оправдаться Ун, и только разозлился еще сильнее, чувствуя все мелочность и нелепость своих слов. – Это она... Я бы... Да я бы никогда...» Надо ей пригрозить. Чтобы держалась подальше. Чтобы больше не смела к нему приближаться!
– Ун.
Ун вздрогнул и замер, как загнанная котом мышь. Хромая выглянула из-за угла, нерешительно проковыляла к нему, отдала кепку и строго покачала головой, а потом быстро и аккуратно застегнула все пуговицы на его рубашке и поправила воротник.
«Я оступился, – подумал Ун и заверил себя: – но больше такого не повторится».
Глава XXVII
Полосатые были похожи на разумных, особенно на серошкурых соренов. На полосатых упражнялись студенты-хирурги в столичном медицинском университете. Полосатых можно было даже назвать родственным видом. Ун подумал обо всем этом и поморщился, борясь с подступившим к горлу комом.
Наверное, такими оправданиями и успокаивали себя патрульные, бегавшие в зверинец по ночам: они притворялись, что ничего страшного не происходит, пошучивали друг над другом, не находя смелости остаться один на один с собственным позором.
Напившись во время праздничного ужина, Ун высказал своим товарищам многое из того, что так тщательно скрывал. Сам он ничего не запомнил, но Карапуз очень подробно, почти дословно, пересказал всю его обличительную речь. И повторяя страшные обвинения, граничащие с оскорблением, обвинения, из-за которых любой уважающий себя раан должен был вспомнить о старомодном обычае поединка, Карапуз смеялся. И остальные тоже. Прошло уже больше месяца, но Ун все никак не мог забыть тот их почти истерический хохот.
«Я не стану как они», – мрачно подумал Ун. Не будет дешевых оправданий, он не начнет притворяться, будто ничего не происходит, тем более не будет гордиться и бахвалиться собственным падением.
Хромая протянула ему половину пирога, Ун отмахнулся:
– Не хочу.
Да, самое главное – не стать как все они и не начать выдумывать красивые причины, тогда у него еще может остаться какая-то надежда сохранить хотя бы и ошметки достоинства.
Хромая отряхнула руки от крошек, полезла через Уна к стене, и ему пришлось подвинуться. Она долго копалась в мешочке, подвешенном под низкой крышей, наконец, достала оттуда несколько газетных вырезок и устроилась под боком у Уна, упершись острым подбородком в его плечо.