Будут резать, ну а ему-то какое дело? В конце концов, полосатых для того и держат. Все это знают. И он знает. И ему ровным счетом все равно, что с ней станет. Он, конечно, кретин и потаскун, да и до чего не опустишься от скуки, но она ему не подружка. И он не любит ее.
Ведь любить ее невозможно.
Глава XXIX
Ун не запомнил, как попрощался с Сан, как спустился по лестнице и как оказался под серым небом. Когда он пришел в себя, то понял, что стоит на крыльце ветеринарной конторы, смотрит в никуда и думает об одном: «Еще шаг, и я упаду» – ноги совсем одеревенели. Но упасть теперь было бы даже правильно: слететь с высоких ступеней, рухнуть в подсохшую грязь, биться лбом о потрескавшийся бетон дорожки и молить о прощении. И биться лучше посильнее – до сотрясения, до крови...
Ветер хлестнул по щекам холодом, Ун зажмурился, потом открыл глаза, дернул плечами и заставил себя глубоко вздохнуть, распирая каменные ребра. Сердце застучало чаще, поблекший мир начал медленно, с неохотой обрастать деталями, звуками, запахами, и время, казавшееся замершим, снова понеслось. Отупляющая паника отступила. Осталась только беспощадная ясность.
Они знают.
А все Лими! Просил же ее не лезть, когда...
«Давай, обвини во всем безмозглую макаку», – Ун крутанулся на месте, как ужаленный, чуть не свалился с крыльца, еле-еле удержав равновесие, поводил глазами из стороны в сторону, запоздало понимая, что рядом никого нет и чувствуя, как жар покалывает щеки, и лицо становится пунцовым.
В старой сказке заяц испугался своей тени, а он – собственного воображения.
Отец мертв, а призраков не существует. Правда, будь он жив, то что-нибудь такое и сказал. О вине, выборе и бремени разума и ответственности. «Тия меня убила, – Ун мог поклясться, что слышит этот неторопливый голос, холодный, спокойный, приправленный всего лишь щепоткой презрения, – но девчонке хотя бы хватило решимости пойти до конца, ловкости, скрыть свою вину, и смелости не отнекиваться, когда все стало очевидно. А в тебе, насекомое, не нашлось ни силы воли вовремя застегнуть ширинку, ни ума – раз решил, что можно утаить такой позор, ни чести, раз подумал, что можешь найти себе оправдание».
От этих никогда и никем не сказанных слов стало тошно – хоть в петлю лезь. Ун отвернул голову в сторону, как будто можно было отвернуться и заслониться от горькой правды, и посмотрел на высокие стены зверинца. Стало еще гаже.
Столько раз дежурил в сторожевых вышках, откуда весь загон было видно как на ладони, но упорно продолжал верить, что это место неохватное.
Они знают.
Конечно, они все знают! В корпус безопасности набирали безмозглых кретинов – достаточно хотя бы посмотреть и на него – но точно не слепых.
Ун сошел с крыльца и побрел вперед без всякой цели – внутреннее давящее волнение требовало двигаться, искать решение, что-то делать.
«Как же быть?»
Притвориться, что он не замечает шепотков за спиной – и продолжать жить как жил? Бегать к полосатой, мол, плевать, кто и что думает? У Уна задрожали руки. Какая дрянь. Нет! Может, им и управлял древний обман, царствовавший на континенте еще каких-то сто лет назад, но теперь он прозрел и как прежде уже быть не может.
«Спрятаться бы», – вот и еще одна глупость. Бежать в непроходимые леса? Стать дезертиром? Умереть в пасти дикого кота? Или, что хуже, выжить и до конца своих дней лазать в гнезда за яйцами, выкапывать корешки и ожидать заслуженной пули от случайного патруля? Этот сценарий был почти таким же нелепым, как и идея биться головой о дорогу. Ун почесал шею, морщась. Никто не знал об этом дурацком театральном жесте, который пришел ему на ум пять минут назад, и все равно стало невыносимо стыдно. Опозориться это одно, но превращать свой позор в комедию – это уже какая-то совершенная низость.
Да и перед кем он собирался рвать волосы? Ун наступил в лужу, наблюдая, как бурые плевки капель полетели во все стороны. Нет уж, не перед четырнадцатым патрулем ему виниться, и не им его судить.
Они знают! Да они хуже соренов – ни одного светлого пятна.
Легкая злость встряхнула его, оживила. Никакого отчаяния! Нужно думать. Нужно бороться. Ун даже позволил себе несмело улыбнуться, и в этот момент раздался голос:
– Ты посмотри, гуляет он тут, – и все рухнуло.