Этот голос, к сожалению, не был плодом воображения.
Капитан Нот шел ему навстречу, держа руки за спиной, позади него, поджимая облезлый хвост, семенил рыжий пес, худой и дрожащий
– Небось бездельничаешь, да, Ун?
– Никак нет, господин капитан. У меня было поручение... – Ун вытянулся по стойке смирно, капитан хмыкнул, отмахнулся, мол, вольно.
Запал потух. Вместо «Они знают», в голове застучало «Он тоже знает», что было во много раз страшнее. Как, должно быть, этому опустившемуся жирному офицеришке радостно видеть чужое несчастье! Он ведь чего-то такого и ждал. Надеялся. Но пусть только попробует теперь сказать что-нибудь об отце. Внутри у Уна все заклокотало. Одна насмешка – и ничто не спасет этого урода от десятка крепких пинков: ни погоны, ни высокий чин, ни угроза суда и каторги...
– А что там у моего любимого рядового: племянник или племянница?
Кулаки Уна разжались. Если бы разговора с Сан не было, он бы стоял теперь с открытым ртом, переминался с ноги на ногу, желая провалиться сквозь землю, и мямлил бы неразборчиво: «Откуда вы знаете?.. Кто вам сказал?» Но сейчас им владела ясность, и происходящее казалось очевидным и логичным. Конечно, капитан знал о Тии. Наверное, он с увлечением читал все письма своего «любимца» еще до того, как они попадали к военному цензору. Надо было подумать об этом раньше. Да и о многом другом тоже.
Подбородок Уна дрогнул, губы растянулись в нервной, непрошенной улыбке. И все-таки забавно. Капитан не понимал, что пытается уколоть швейной иглой раана, которому только что врезали ломом по макушке.
– Хах, – короткий смешок вырвался из груди сам собой, – прошу прощения, господин капитан. Не могу знать, мальчик там или девочка. Как только Тия сообщит, я доложу.
Лицо капитана Нота помрачнело, глаза сузились, неподдельное недоверие сменилось плохо скрываемым раздражением. Он ничего не сказал, как будто Ун растворился в воздухе и перестал существовать, скомандовал: «Ко мне, Ун», – пнул пса, который подбежал на зов недостаточно быстро, и пошел дальше.
Ун попытался вернуться к размышлениям о том, как ему быть, но снова и снова вспоминал эту короткую стычку. Все получилось так дурно. Поединок закончился ничьей, а капитан признавал только победы. Разбитая всмятку голова полосатого не дала бы соврать. «Что же ты теперь выкинешь?» – мучиться этой загадкой пришлось не долго.
Уже через час все и даже, наверное, полосатые слышали, как капитан орал на сержанта Тура, не жалея собственного горла и чужих ушей.
– ...твои ленивые бесполезные увальни! Ты за ними следишь? Или только за своей будущей женушкой? Превратил мне солдат в не пойми что! Один вообще сегодня мотался без дела, как...
Четырнадцатый патруль оставили без ужина и отправили драить библиотеку. Ун чистил щеткой пол и затылком чувствовал, как товарищи смотрят на него. Никаких имен капитан не назвал, но они безошибочно определили главного виновника. А он был даже рад этому наказанию. Монотонный физический труд, тихий скрежет грубой щетины по старым доскам, выкрашенным в пять слоев краски, помог ему окончательно прийти в себя, отчистить голову и отыскать единственное самое простое и правильное решение, которое прежде ускользало, освобождая место для нелепых и невыполнимых задумок.
Он никуда не побежит, более того – будет и впредь ходить в зверинец, помогать Сан и уж точно не подарит капитану Ноту возможности спросить словно бы невзначай: «А что это ты прекратил навещать свою подружку?». Но теперь все станет иначе. Никакого больше потворства своим низменным порывам, никакой игры, будто полосатая хоть что-то понимает, никаких бумажек и болтовни.
Ун сильнее надавил на щетку, размазывая мыльную пенящуюся воду, и ухмыльнулся почти с гордостью. Нет, остальные не поймут, что он сделал и как изменился, но их мнение не важно, главное – самому знать о себе правду. И правда эта будет такой: разум, почти поверженный, в очередной раз восторжествовал над примитивными инстинктами. Пусть прошлое уже не отмыть, в будущем у него появится хоть какое-то право смотреть раанам в глаза и не блевать при виде собственного отражения в зеркале.
Весь остаток вечера Ун проходил с тупой счастливой улыбкой и следующим утром вошел в зверинец с легким сердцем. Не было страха, не было растерянности, не было проклятого стыда. Лими встретила его и Сан на обычном месте, и они пустились в рутинный и, на самом деле, никому не нужный обход. Поначалу доктор и ее ручная полосатая держались впереди и шептались. Наверное, там продолжался вчерашний разговор, и, разумеется, проклятый пузырек с таблетками будет передан, но незаметно и осторожно. Ун начал нервно снимать и надевать кепку, бесконечно приглаживая волосы, и ему даже пришлось строго напомнить себе: «Не важно, что она понапридумывала. Все изменилось».