Надо прекращать думать обо всем этом. Зачем мучиться? С ней все нормально. Ун повторял это до самого рассвета, и сразу после побудки отправился в зверинец – без Сан, потому что знал, что рассмеется над собственной навязчивой идеей, когда поймет, что зря изводил себя, а делать это лучше без лишних свидетелей. Когда он пришел, Лими сидела перед входом в свое логово, склонившись над плетеной корзиной и перебирая ворох тусклых лоскутов. И, разумеется, все с ней было хорошо – только лицо, обрамленное спутанными прядями, казалось бледным и под синими глазами пролегли темные круги. Почуяв его приближение, она медленно поднялась, оправляя юбку. Наверное, теперь инстинкты подсказывали ей, что надо бежать или спрятаться, или...
– Я тебя чем-то обидела?
Ун ответил долгим непонимающим взглядом, пока уши его краснели, а челюсть все опускалась все ниже и ниже. Но, к счастью, он быстро спохватился, захлопнул рот, клацнув зубами, свел брови на переносице и заставил себя разозлиться.
«Да что с ней не так?»
Она, правда, думала, что может его обидеть? Кем она себя возомнила? Кем считала его? Как может разумный обидеться на зверя? Это же глупость. Никто, спотыкаясь, не обижается на камень. Ун приготовился расхохотаться, глянуть резко, с едкой иронией, но только промямлил что-то неразборчивое, когда Лими снова полезла к нему, несмело касаясь его рук и заглядывая в глаза так внимательно, словно что-то надеялась там найти. Даже через грубую ткань он чувствовал, как она мелко дрожит, и как пытается сдержать эту дрожь и не может. Надо было приобнять ее, просто чтобы она так не тряслась, погладить по спине, усадить, сесть рядом и все объяснить. Ун начал подбирать правильные слова и еле-еле успел остановиться, прийти в себя и раздавить росток этой слабости и страшной глупости. Нет! Он больше неподвластен примитивным порывам и древнему обману.
«И что ты собрался ей объяснить? – спросил насмешливый внутренний голос. – Что с тобой не так? Веришь, что тебя поймет существо, у которого нет даже понятия о стыде?»
Голос был злым, но говорил правду. Она животное, ей просто не дано понять, до какого позора он себя довел и как нужно, необходимо, ему выбраться из этой ямы. У зверей, что бы там ни доказывала Сан, все было просто – если бы не рааны, они бы носились повсюду голыми, как им и завещала природа, и, возможно, даже на четырех лапах, жрали бы друг друга и душили чужих детенышей, чтобы зачать своих. «Какое тут понимание?» – подумал Ун, силой сбрасывая с плеч цепкие звериные лапы. «Какой смысл говорить? Она не может понять даже самых очевидных знаков».
Но он ошибся – какое-то понимание у нее было.
Позже, в тот же день, когда он вернулся в зверинец с Сан – все переменилось. Лими начала держаться в стороне и больше не лезла со своими дурацкими нежностями. Только иногда посматривала с тоской. Но ничего. Пройдет пара дней, и она все забудет.
Ун поджал губы. Да какая ему разница, кто там и как смотрит, и как и о чем будет думать? Главное, что он о ней больше не думает и что, может быть, впервые за долгие месяцы чувствует себя по-настоящему свободным и честным. А дела и переживания полосатой его не касаются и никогда, на самом деле, не касались.
Приходя теперь за стены, Ун не без удовольствия и гордости подмечал, что ему совершенно все равно, как зверюга на него косится, и совершенно плевать, что там с ее больной лапой, и как сильно она ее подволакивает в последние два дня. И что серая грива начала путаться в колтуны тоже все равно. И тем более все равно, что щеки у нее сильно запали, и скулы начали выпирать, точно полосатую кожу натянули на острые углы.
Одна беда – сон совсем испортился: по ночам Ун долго лежал, пялясь в потолок или стену, и иногда не смыкал глаз до утра. Но настоящая свобода вообще была штукой сложной и никому не доставалась просто так. За право называться свободным, за право быть настоящим рааном нужно было бороться. Особенно тому, кто допустил такие серьезные ошибки, если не сказать преступления. Старые пороки отказывались отмирать без боя, воспоминания лезли в голову – хоть и происходило это как будто все реже и реже. Химера никогда не существовавшей, уродливой привязанности пыталась кусаться. Она изворачивалась, напускала туман лжи, путающий взгляд, но достаточно было сказать себе: «Я знаю, что ты такое и что ты пытаешься делать» – как морок развеивался.
«Прозревшего раана, наделенного волей, невозможно сломать или снова затянуть в сеть обмана», – Ун сформулировал эту мысль для самого себя, и она ему очень понравилась. У него теперь было много правильных мыслей, вот только уже третью неделю кусок в горло не лез – пришлось даже проделать новую дырку в поясе. Что-то стало со здешней едой.