Он зачерпнул ложку наваристого супа и тут же вылил ее обратно в тарелку. Съел всего ничего, а дальше опять начал давиться. Безвкусная гадость. Он с тоской посмотрел на отварные бледно-желтые клубы картофеля, ждущие своей очереди. Нет, и их тоже придется выкинуть. Сколько еды напрасно перевел в этом месяце!
Ун горько усмехнулся. Он из прошлого, только-только попавший в счетоводческую контору и питавшийся одним рисом, такой расточительности бы не одобрил. Да и дело ли это – непочтительно обращаться с едой, которую для всех них, корпусных бездельников, выращивали действительно работящие рааны? Следовало бы замотать пару картофелин в салфетку, вынести и скормить птицам. Или капитанскому тощему псу. Или какому-нибудь полосатому. А почему и нет?
Он потянулся за салфеткой, и лишь в самый последний момент отдернул руку, ужаленный этим новым ловким самообманом. Какому-нибудь полосатому! Этот «какой-нибудь» полосатый, конечно, серо-белой масти, с печальными синими глазами, хромает, а еще носит юбку и пытается притворяться, будто умеет рисовать.
Ун с ненавистью хлопнул по скатерти и тут же сгорбился, затравленно взглянул на своих товарищей, сбившихся на другом конце стола. Они, к счастью, что-то увлеченно обсуждали, Карапуз так и вовсе давился от смеха, забыв про маску вечной серьезности, и никто ничего не заметил.
Хотя, что им замечать? В их глазах он так и остался ненормальным, который чуть ли не невесту искал себе там, где другие просто развлекались. И пусть думают, что хотят. Какой глубины суждений можно ждать от деревенщин? Тем более, правильно говорят, каждый судит по себе. И все-таки... Ун с ненавистью посмотрел на картофель: выбросит всю эту тарелку с огромным удовольствием. Правда, что это изменит? Пройдет час, второй и что-нибудь другое напомнит о полосатой. «Не напомнит! Я вообще о ней не думаю», – возразил сам себе Ун., и понял, что так портило ему обеды и завтраки. У лжи оказался горький привкус. Другим врать было уже поздно и бесполезно, а самому себе – только аппетит портить. Он о ней вспоминал и будет вспоминать.
«Это потому что она вечно на виду. Перевестись бы в другой зверинец», – идея перевода, возникшая в отчаянный момент неприятного, пусть и честного признания, сначала показалась удачной. Но стоило только представить, как придется писать прошение господину Ирн-шину, умолять его обратиться к кому следует в Столице, а потом еще объясняться с капитаном Нотом – как вся красота ее разом изгнила и облезла.
Что это, если не бегство?
«Уж лучше в лес», – подумал Ун и поклялся, что не станет беглецом.
Да и зачем бежать? От чего? Он ведь все о себе уже понял, как и об остальном. В голове у полосатой пустота, инстинкты и врожденные способности к подражанию. Одно притворство! Конечно, там не было и быть не могло разума. И, конечно, раньше он был не в себе, и никогда не испытывал к ней...
Карапуз заржал этим своим ослиным хлюпающим смехом, и Ун вжал голову в плечи, вцепившись в край стола, чтобы не вскочить и не бросить всем им: «Может быть, я как вы, но я не хуже вас!» Плевал он на их мнение! Как и на полосатую. Не видел он в ней никогда никакого разума. И не любил. Он не как Сан. Просто избаловал себя. Точнее, свое животное начало, привык, что может получать все что хочет и когда хочет – вот и вся причина этих страданий. Хромая ему не нужна. Если бы он мог прямо сейчас съездить в город, в тамошний захудалый бордель на две комнаты, так бы и думать о ней забыл! «Прямо бы забыл?» – возникшее лишь на долю секунды сомнение в самом себе взбесило Уна. Да, забыл бы! И он это докажет! Не им – еще бы им что-то доказывать, нет, себе. И даже не докажет, а лишь убедится. Доказывать тут вообще нечего. И он даже не будет ждать выходной, который ему выпишут снова черт знает когда. Нет, никаких оправданий, никаких задержек!
.У кого спросить? Точно не у Птицы и Карапуза – засмеют, хотя сами, наверняка, носятся в зверинец при каждом удобном случае. Обращаться к сержанту – стыдно. А вот Медведь – совсем другое дело. По-настоящему взрослый, обстоятельный раан. Он вроде не любил болтать попусту о чужих делах, и за столом засиживался дольше всех. Когда остальные ушли, Ун пересел поближе к нему, открыл рот, приготовившись заговорить, да так и замер, подавившись еще несказанными словами и чувствуя себя полным идиотом. Гнев и раздражение очень не вовремя схлынули, осталась только мысль: «Что же это я удумал...» Захотелось вскочить и уйти, но после такого долгого, многозначительного молчания это было бы уже совсем странно.