«Нет, я не отступлю».
И Ун медленно, сбивчиво заговорил. Медведь слушал его с серьезным вниманием, не подгонял, а потом хмыкнул и не рассмеялся, хотя имел на это полное право. Он понимающе подмигнул, тряхнув темно-красными волосами, и сказал, неожиданно деликатно понизив голос:
– Что ты молчал-то, Курсант? Спросил бы раньше! А я все думал, что ты ходишь с такой дохлой рожей. Ну, еще бы! Застрять там с одной... Ты правильно ко мне обратился. Птица бы тебе понасоветовал! Ничего он не понимает. Таскается к каким-то уродинам. Да ты носом в стол не падай. Чего стесняться-то? Я тебе все расскажу, куда идти и кого лучше спросить. Ну? Свои же!
Медведь посоветовал отправляться в одиннадцать, но в назначенный час Ун посмотрел в окно, увидел двух прохожих, прогуливавшихся по освещенной фонарями аллее, и решил подождать еще. К тому же в жилых домах горели окна, и луна была слишком яркой – в ее белом, как мел, свете все обретало удивительную четкость. Лучше было вообще не идти. Да он бы, наверное, и передумал, но Медведь обещал предупредить о нем дежурного. Не пойдет теперь, и что они все подумают? И, главное, что ему останется думать о самом себе? Вечно сомневаться? Вот уж нет!
Около полуночи Ун шепнул: «Пора», – переборол волнение и отправился в зверинец, зажимая под мышкой сверток с сыром и колбасой, и затылком чувствуя насмешливый взгляд соседа и удивляясь, почему не слышит негромкое: «Вот, побежал».
На самом деле, Ун не бежал. Он шел, просто шел быстро, держась подальше от приглушенных и все равно слишком ярких пятен фонарного света, жужжащих хором ночных насекомых. У складов он задержался, нашел пятое здание – совсем небольшой кирпичный сарай, который, тем не менее, пришлось обойти трижды, прежде чем удалось заметить темную, в цвет стены, дверь с выбитой ручкой.
Дверь открылась с долгим воющим скрипом. За ней оказалась непроглядная темнота. Ун всматривался в эту темноту долго, дольше, чем следовало, хотя уже догадался, что за силуэт все отчетливее и отчетливее различали его глаза. Раскладная железная кровать, накрытая тонким матрасом, едва-едва помещалась в тесной каморке, растянувшись от стены до стены. Чтобы дойти до нее – хватило бы и шага. Ун попятился.
«Место не ахти какое, но не среди навоза же нам ..., мы же не животные!» – сказал Медведь. А еще попросил прибраться тут, когда настанет время уходить.
«Что здесь прибирать?» – подумал Ун. Это место, эту кровать и этот матрас, который не хотелось даже представлять при свете дня, можно было только сжечь – иначе тут ничем не поможешь.
Он закрыл дверь и почувствовал неясное облегчение, когда склад остался позади, и постарался не думать о том, что скоро снова окажется здесь. Дежурный у главного входа заметил его издалека, узнал и, тем не менее, помахал рукой – невиданная приветливость. Впрочем, общее преступление порой сближало лучше любого подвига и кровных уз.
Тощий был сонным и оттого торопливым и несколько раз ронял ключи, пока отпирал замок, и все ворчал, но без злобы и даже без осуждения:
– Я тут подожду, закрывать не буду, но вы выходите побыстрее, мне скоро меняться. Будешь возвращаться с лежака – после меня дежурит Дылда. Скажет расписаться где-то за ночной поход – не ведись. Он достал всех со своими шутками... Чтоб вас, опять уронил...
Хоть бы уже эти ключи упали и совсем потерялись, но Тощий справился с неуклюжими руками, вторая дверь все-таки поддалась, и Ун шагнул в спящий зверинец.
Он решил сократить дорогу через узкие дворы, пройдя до двенадцатого квадрата наискосок, но скоро уткнулся в стену там, где ее вроде не должно было быть, и понял, что заблудился. Темнота все перемешала, перекроила, сделала маленькое большим, а большое маленьким, и луна, как назло, спряталась за серое пятно облака. «Я знаю здесь все ходы», – не то напомнил самому себе, не то пригрозил обманчивым теням Ун, но это не помогло. Он снова и снова оказывался в тупиках, выходил к узким, заваленным проходам, и в конце концов сдался, признал поражение, выбрался к каналу, раздувшемуся от дождей, и пошел вдоль шепчущей воды. Шестой, восьмой, девятый квадрат...
У двенадцатого Ун подошел к угловому сараю с чуть скошенной крышей, которая давно требовала починки. Медведь сказал, что громко стучать не нужно, да он и не смог: взмокший от волнения кулак едва-едва выбил из досок жалкий мышиный шорох.
Но его все равно услышали.
За тяжелой занавеской что-то зашуршало, заворчало, бесцветная ткань подалась в сторону, показалась зевающая сонная морда. Самка протерла глаза полосатой лапой, облокотилась о подгнивший дверной проем и посмотрела на Уна сначала с плохо скрытым раздражением, потом – как будто с узнаванием и удивлением.