Уна словно по голове ударили, тело его окаменело.
– Господин майор, я просил направить меня на юг. В любое боевое подразделение. Я не хотел... то есть я рад, но я не просил направлять меня именно к вам... господин Ирн-шин. Я...
– Я знаю, кто ты, – фыркнул майор, – и видит Охотница и вся ее стая, мало мне было проблем со здешними столичными изгоями, только еще одного не хватало. И я знаю, что ты хочешь. Думаешь, послужишь на границе и столичные лизоблюды изойдут восторгом от такой смелости и скостят год-другой твоего изгнания?
Это было страшнее чем обида, это было оскорбление. Ложное. Совершенно незаслуженное. И еще более унизительное и болезненное, потому что произносил его именно этот раан. Ун не понял, откуда вдруг взялась смелость, но шагнул вперед и выпалил:
– Н-никак нет! Я попросил направить меня в действующую боевую часть. Потому что я чувствую, что должен делом в бою доказать...
Смех майора ударил больнее любого крика. Плечи его дрожали, поднимались и опускались, он уперся рукой в лоб, словно голова могла теперь ненароком отвалиться из-за хохота.
– Делом? В бою? Прямо вот так и попросил? Ну тогда поздравляю! Поимели и меня, и тебя заодно. Ты хоть что-то о границе знаешь, укуренная бестолочь? В боевую часть! Все «бои», ‑ он с призрением выплюнул это слово, ‑ происходят у Сторечья. Ты же, наверное, ученый раан, должен знать, где оно находится. В днях и днях пути отсюда, далеко на западе. Чертовски далеко! А здесь тишина такая, что комаров можно по ночам считать. И меня сюда сослали эти...
Ун никогда и нигде не слышал столько отборной брани. А майор выдавал одно ругательство за другим с легкостью знатока.
– Твои столичные покровители думают, что я болтаю. Они там проснутся, только когда островные дикари заберутся к ним в кровати и начнут резать глотки. Нет, нет. Я больше не дам над собой смеяться. Я своего добьюсь! Тарри, сколько там еще?
Из люка в брюхе птицы выпрыгнул невысокий солдат-норн. Он отсалютовал и доложил:
‑ Погрузка закончена, господин майор!
‑ Отлично. Пять минут до отлета... – он резко повернул голову, и Ун увидел в желтых глазах, отдающих краснотой ржавчины, неподдельное удивление. – Вы оба почему еще здесь?
Это разозлило. Что значит «оба»? Он никак не связан с соренским выродком. Он имел право находиться здесь! И имел право на достойное обращение. Или хотя бы на шанс.
‑ Господин майор, я приписан к вашему подразделению...
‑ Ну и что? Приписан и будь приписан, если так нравится. Жалование тебе не из моего кармана платят. Быстро отошли.
Наверное, существовали правильные слова, которые могли бы переубедить его, но майор не оставил времени на их поиск. Он поднялся внутрь птицы, скоро за ним последовали и солдаты, посматривавая в сторону чужаков с любопытством и вроде как презрением. Люк закрылся, из вентиляционных решеток, напоминавших жабры, начал вырываться гул.
Пришлось отходить, и со стороны, издали, беспомощно смотреть, как железная птица подрагивает, ощущать, как дрожь от нее проходит через бетонные блоки и отдается в черепе, слышать, как негромкое урчание становится оглушительным воем и наблюдать невероятное: как огромная машина медленно поднимается в воздух, который подрагивает и искажается под ее крыльями, как она все увереннее и увереннее набирает высоту, а потом начинает двигаться вперед, точно по невидимой дороге, проложенной прямо над верхушками деревьев.
Бесполезная надежда все настойчивее и настойчивее шептала: «Они сейчас повернут назад! Как же иначе? Они не могут оставить меня!» ‑ и тем болезненней оказался момент, когда железная птица скрылась из вида и песня ее смолкла где-то далеке.
Ун не хотел верить, но больше не сомневался – за ним никто не вернется.
Глава XXXI
Новая отметка получилась кривой, но Ун оставил ее как есть, положил карандаш на тумбочку и пересчитал «засечки» на бледно-серых обоях. Их было девять: девять маленьких, едва заметных черточек над грядушкой кровати. Девять дней. «Только девять дней», ‑ подумал Ун мрачно, уперся локтем в подушку, поднес ко рту тлеющую самокрутку, затянулся горечью и выдохнул седой дым, на мгновение скрывший от глаз этот жалкий календарь.