Листья опять попались порченные: Ун надеялся, что тревоги о будущем и воспоминания о кошмарах прошедшей ночи утонут в тумане приятной дурноты, а вместо этого почувствовал стыд. Никкана, мать Варрана, приняла его радушно, предложила кров, еду, даже взялась обстирывать. А что он? Если так пойдет и дальше, то и одеяло, и простынь, и эта занавеска перед дверью, расшитая желтыми цветами – норны вешали их повсюду – в конце концов, насквозь провоняет.
Ун затушил недокуренную и до половины самокрутку, прицелился, нетвердой рукой метнул ее в стеклянную полусферу, заполненную пучками сине-зеленого горе-мха, и тут же пожалел об этом благородном порыве. Ветер втащил в открытое окно обрывки разговора, слух обожгли резкие ноты норнской речи.
В столовой на первом этаже Никкана продолжала громко рассказывать о чем-то своему очередному утреннему гостю.
«Нет, – усмехнулся Ун, – вонь вам придется потерпеть, дорогая хозяйка. Я достаточно плачу за постой».
Просто не всякая плата бралась деньгами.
Сначала Ун не понимал, почему каждое утро в доме Никканы завтракают новые гости, иногда к ней заглядывал один норн, а порой ‑ сразу трое или четверо, не понимал и почему они так пялятся на него, и почему хозяйка при этом сияет от гордости, но вскоре сообразил, что происходит. «Да я выставочная псина на деревенской ярмарке!» – пробудившаяся досада была искренней, бурлящей. Ун начал отвечать на восхищение гостей озлобленным взглядом. Позорище. И даже то, что в первые дни после встречи с майором он был не вполне в своем уме – его не оправдывало. Надо было держаться с холодным спокойствием и не слишком сильно принимать непрошенное внимание на свой счет.
Ун перевалился на спину и уставился на пожелтевший, выцветший портрет, висевший на противоположной стене. Такой фотографической карточки прадеда он нигде прежде не видел, должно быть, ее вырезали из древней газеты времен самой Объединительной войны. Генерал держал в руках карту и смотрел направо, за пределы кадра. Вид у него был совершенно непарадный: края маскировочного плаща обтрепались и кое-где сделались совсем рваными, рукава покрывали грязные разводы, волосы всклочил ветер, а на пятнистом лице запечатлелась усталость, копившаяся не один и даже не девять дней. Но вот взгляд предка оставался твердым, внимательным.
«Они приходят увидеть вас», – подумал Ун не то с укором, не то с завистью. В нем норны пытались разглядеть тень своего давно ушедшего героя, хотели убедиться, что его смелость, упорство и решительность все еще живы. И что же представало перед ними?
Ун накрыл лицо ладонью, краснея, словно зрители прямо сейчас выворачивали его наизнанку и изучали, безуспешно силясь отыскать среди россыпи пороков хоть что-то хорошее. А если бы они знали, что происходило в зверинце... Нет! Они не знают и никогда не узнают, что там было. Хотя, если бы и узнали, то что с того? Для полнейшего позора хватило и одной единственной сцены его первого прибытия в дом Никканы.
На обратном пути от погрузочной площадки Ун выкурил три или четыре самокрутки, и вышел из «Вепря» на подгибающихся ногах, совершенно не соображая, где находится и что за двухэтажный дом вдруг вырос перед ним, слыша приветствия норнов, но не вслушиваясь и даже не пытаясь понять родной язык. Все было таким смешным, пространство чуть изгибалось, предметы дрожали, двоились, и лишь на следующий день, проспавшись как следует, он понял, что не двоились только сами норны. Просто встретить его вышла почти вся семья Варрана: его мать по имени Никкана, старшая сестра Таллана, муж сестры – башмачник Шеттир, и пятеро их детей, трое сыновей и две дочери, старшие из них должны были вот-вот закончить школу, а младший только-только в нее поступить.
Они ничем не выказали отвращения к разбитому, слабовольному телу, представшему перед ними, и Ун порой не знал, что должен чувствовать: презрение к их неразборчивости и раболепию или благодарность за бесконечную снисходительность.
«Это не раболепие и не снисходительность, – строго напомнил он сам себе, – я раан. Они обязаны проявлять уважение ко всем раанам». К тому же, Никкану можно было назвать какой угодно, но только не неразборчивой. В ее доме царил совершенный строгий порядок, любое недостойное поведение пресекалось, и даже раану она не побоялась бы сделать замечание. Просто прадед значил для норнов слишком многое и его потомку они были готовы простить больше, чем остальным.
«Что ж, не стоит платить за гостеприимство болотной тиной».
Гости Никканы хотят видеть правнука славного полководца? Они его увидят. Он будет держаться достойно и в очередной раз проделает свой ежедневный ритуал, тем более что первая часть его уже была выполнена, и новый день получил отметку на стене.