Несколько минут Ун потратил, пытаясь привести себя в порядок, кое-как заправил помятую рубашку, почистил ботинки, пригладил волосы. Убедившись, что не выглядит совсем уж как последний забулдыга, он подошел к столу и взял конверт. Судя по печатям и потрепанным углам, письмо пропутешествовало сначала в зверинец, затем в штаб господина майора и только оттуда – в почтовую службу Хребта. «Может, не стоит ничего никому показывать?» – в последний раз попытался переубедить самого себя Ун, но окончательное решение он принял еще накануне вечером и теперь спрятал конверт в карман, подошел к порогу, откинул узорчатую занавесь, открыл дверь и с тяжелым вздохом вышел в коридор. Старый дом приветствовал его таким же тяжелым вздохом иссохших досок.
«Ты все еще здесь? Тебе тут не место», – вот, что слышалось в скрипе подгнившего дерева. «Да, я должен быть не здесь, – согласился Ун, – но, кто знает, если повезет, так сегодня что-нибудь и изменится».
Ун подошел к лестнице, начал медленно спускаться вдоль россыпи фотографических карточек, развешанных на правой стене. Кроме домочадцев Варрана здесь были собраны изображения бесчисленных дальних и очень дальних теток, дядьев, племянников, двоюродных дедов и бабок, и прочей родни, для обозначения которой и названий-то не придумали. На шестой ступени Ун остановился и, как того требовал ежедневный ритуал, коротко кивнул рамке, из которой на него смотрел спокойный, очень внимательный норн ‑ лейтенант пограничных сил. Это выражение почтения уже само по себе было нелепым, отец Варрана погиб лет десять назад, но Уна так и подмывало не только кивнуть, но еще и сказать вслух: «Благодарю вас, что приняли у себя». В каждой комнате тут и там лежали вещи покойника, неприкасаемые, протертые от пыли заботливой рукой Никканы. Хозяин дома как будто и не умер, а уехал на время или предпочитал не встречаться с новым жильцом – но не выразить ему признательность казалось грубостью.
Лицо лейтенанта, пусть и по-норнски простое, было серьезным и несло печать важного, навсегда потерянного знания. Это было лицо норна, который мог бы дать правильный. по-житейски мудрый совет. «А совет мне теперь очень бы пригодился», – подумал Ун, и губы его дрогнули, кривясь в горькой улыбке. Искать помощи у мертвецов! Все же суеверие очень заразная штука. Мудрых привидений в этом доме не водилось, зато было кое-что похуже, и теперь ему предстояло встретиться с этим кое-чем.
Ун прошел через поток шуршащих тканевых лент, отделявших лестницу от большой гостиной, которую норны называли попросту общей, и чуть сощурился, оказавшись в полумраке. Как и всегда в первую половину дня окна здесь были закрыты плотными шторами, по углам стояли железные блюда с водой, от которых поднималась прохлада, но всего этого не хватало – привязчивый запах благовоний делал духоту более вязкой и невыносимой. Ун опасливо покосился на алтарь у пустой стены. Там, на дорогом синем шелке, восседала, целомудренно поджав под себя ноги, статуэтка норнской богини.
Бояться ее не было никаких причин.
Во-первых, она не пугала внешним уродством: у идола, вырезанного из белого дерева, не было ни рогов, ни клыков, ни когтей. Да, вместо волос вдоль спины струились речные волны, из обнаженной груди прорастали цветы и лозы, тонкие гибкие руки держали завиток, обозначавший маленький язык пламени, но в остальном это была обычная, даже красивая, женщина, которую можно было бы принять и за раанку. Во-вторых, эта норнская богиня, имя которой Ун так и не запомнил, выбранная Никканой в покровители ее гостеприимного дома, отвечала не то за урожай, не то за скот, не то за семейный очаг или за все эти вещи сразу, а значит, была безвредна и не могла никого проклясть. В-третьих, и это было самым главным, ее не существовало, как не существовало и стальных божеств и героев.
Все три аргумента были верны, но, оказавшись под пустым взглядом идола, Ун снова почувствовал, как страх холодным комом собирается в животе. «Норны не знают, что ты сделал, но я все видела, все!» – говорил этот пустой взгляд. «Я оступился, но все исправил», – мысленно возразил Ун и посмотрел на подношения, лежавшие перед божеством. Желтые круглые плоды какого-то дикого растения уже начали подсыхать, над ними кружили мухи, до того голодные и жадные, что их не отпугивали даже россыпи горе-мха. «Никкана переводит на тебя еду и жжет дорогие смолы, – с укором заметил Ун, словно бросая вызов, – а ты так неприветлива к ее гостям».