‑ У нас будут гости, нужно... провести один обряд, ‑ смущаясь объяснила она Уну, задумалась на секунду и добавила с каплей непривычной требовательности, ‑ после ужина вам лучше побыть у себя.
Меньше всего на свете Уна интересовали бестолковые норнские обряды, но весь день он только и делал, что размышлял и строил догадки, ради кого все эти хлопоты, и почему это вдруг его извечный неприятель, идол из белого дерева, пропал со своего алтаря – так что в этот раз отказаться от любопытства было непросто.
‑ Я как раз собирался лечь пораньше.
Никкана широко и счастливо улыбнулась – в последние дни он позабыл, как эта норнка умеет улыбаться, и убежала греметь посудой и делать еще тысячу и тысячу мелких дел, которые мама бы отрядила слугам.
И все ее старания были напрасны.
Вечером Ун сидел на подоконнике в своей темной спальне и смотрел, как вдали загорается огонек фар, как «Вепрь», чихая, ворча, останавливается возле дома и как из него выходит Варран. Один. Встречавшая сына Никкана ничего не спросила, они выгрузили из автомобиля мешки, а потом долго стояли рядом, не замечая назойливых ночных насекомых, и просто молчали, глядя куда-то на север, в сторону бесконечного древнего леса.
Их невысказанное горе разливалось в воздухе, как ядовитый дым, грозясь отравить любого случайного свидетеля, и Ун слез с подоконника, пересек комнату и забрался в кровать, укрывшись одеялом с головой, как маленький ребенок, но было уже поздно. Чужое, беспричинное предчувствие беды змеей свернулось вокруг сердца. Полночи он пролежал, не смыкая глаз, пытаясь понять, что же так тревожит его, а когда наконец поддался сну, то лишился даже привычных кошмаров и видел неясные, рваные картины, внушавшие еще больше тревоги.
Утром Уна разбудил резкий стук в дверь, и первая мысль его была: «Наконец-то». Он чувствовал себя больным, который вот-вот должен был узнать название своей болезни. За ночь ведь могло произойти что угодно, и если Нотта... Ун сел, стер холодный липкий пот со лба и спросил:
‑ Что такое?
Дверь открылась без предупреждения, хлопнула занавесь, в комнату шагнула Таллана. Раньше она всегда казалась Уну похожей на Никкану, но теперь все их родственное сходство куда-то пропало. Хозяйка дома никогда не посмела бы заявиться к нему вот так, не спросившись.
‑ Хорошо, что вы проснулись, ‑ Таллана приветствовала его своим обычным тяжелым взглядом, словно смотрела не на раана, а на одного из нашкодивших сыновей. – Моя мать просила сейчас же передать вам письмо, его только что принес почтальон. Она волнуется, что там может быть что-то срочное.
Ун не успел решить, должен ли встать, заворачиваясь в одеяло, или попросить оставить письмо на столе, Таллана сама подошла к нему, как ни в чем не бывало, вручила конверт и ушла.
Надо было усмехнуться, перевести все в шутку хотя бы и для самого себя, но Ун не смог. Даже находясь на другом конце континента, господин Ирн-шин одним лишь своим письмом смог поставить его в неудобное положение и вогнать в краску. Проклятый раан! Что б его...
Ун перевернул конверт и хмыкнул от неожиданности. Имя отправителя, выведенное твердо, но размашисто, было ему не знакомо.
‑ Господин Кел-шин, ‑ прочитал Ун и уселся поудобнее. Ему следовало бы встревожиться, как встревожилась и Никкана, но беспричинный страх теперь схлынул, и когда он вскрывал конверт, осторожно, по самому краю, руки его подрагивали только от любопытства и нетерпения.
«Приветствую, Ун... не имею чести быть знакомым лично, но многое слышал о вас от нашего общего друга... – Ун нахмурился, оторвавшись на секунду от ровных строк. Какие здесь могли быть общие знакомые, тем более друзья, у него и у высокородного? Точно не норны. Или господин Кел-шин говорил о ком-то из Столицы, из той, прошлой жизни? – Нас, настоящих раанов, в пограничье не то чтобы много, и как по мне, нам полагается держаться друг друга, и тут совершенно неважно, какие именно причины увели нас так далеко от родного дома... Рааны есть рааны... Иногда мы собираемся нашей компанией, чтобы совсем уж не одичать здесь (думаю, вы понимаете, о чем я)... На днях ожидается некое небольшое событие в Талом (точную дату, к сожалению, сейчас написать не могу, но до конца недели все прояснится), и если вы окажетесь тогда свободны, то мы будем рады видеть вас...»
Ун перечитал письмо два раза, не веря собственным глазам. Он всегда знал, что в пограничье должны быть и другие рааны, не из армейских, но даже и подумать не мог, что они знают о нем. А что, собственно, они могут о нем знать? Что он сосланный сын предателя? Что он избил кого-то, кого не следовало избивать? Уж не безумен ли господин Кел-шин? Этому высокородному следовало бы бояться Уна как чумы, как бешеного лесного кота. А самому Уну следовало бы благоразумно держаться в стороне от достойных особ и не привлекать к себе ненужного внимания.