«Ничего, подождем».
Ун долго смотрел в небо, молочно-синее, все еще не подобающее казни, в окна дома, закрытые от солнца непроглядными шторами, потом согнулся, чтобы понаблюдать за цепочкой муравьев. Маленькие черные точки тащили вдоль колеса свою добычу: крошки, палочки и даже огромную зеленую гусеницу. Интересно, кому-нибудь из них могли запретить работать на благо муравейника? Нет. Наверное, даже в их муравьином мире подобное считалось абсурдом.
– Господин Ун?
Ун выпрямился, оборачиваясь на голос. Он не помнил, видел ли когда-то Варрана по-настоящему удивленным, возможно, это был первый раз. Норн остановился шагах в шести от автомобиля, прижимая к груди мешок с покупками, и смотрел пристально и как будто испуганно.
– Я поеду с тобой, – сказал Ун.
Не помнил он и отказывал ли ему когда-нибудь Варран в помощи, но почувствовал, что сейчас это тоже может произойти впервые. Взгляд норна заметался, впрочем продолжалось это недолго. Норн вспомнил, кто перед ним, вновь посмотрел прямо на Уна, но уже как будто спокойнее, и медленно кивнул:
– Конечно, господин Ун.
Пока Варран укладывал свои покупки на заднее сидение, Ун занял свое привычное место впереди, оперся виском об окно, прикрыв глаза. Казнь, похоже, еще не закончилась. Из поселка они выехали по пустым улицам, без всякизаторов вернулись на большую дорогу, уходящую на запад. После благородного «Бега», ехать в «Вепре» было все равно, как в телеге по ухабистой тропе, но легкая тряска была Уну даже по душе, как и молчаливость спутника. Они обходились без пустой болтовни, бестолковых историй и лишних вопросов.
Можно было подремать.
В полусне Уну привиделась крохотная кухня, и мешок испорченного риса, черно-зеленого, сгнившего, полного белых, дергающихся червей. Он копался в этой порченой крупе половником, и слышал, как тихо жаловалась, почти плача, Кару, и как ворчала вторая сестра.
Автомобиль подпрыгнул на кочке, голова Уна дернулась и ударилась о стекло. Он приоткрыл отяжелевшие веки, с неохотой отпуская свой сон. Если бы кто-то в прошлом сказал ему, что настанет день, когда он захочет вернуться на эту кухню к проклятому рису!..
Нет, конечно, дело не в рисе. Просто вернуться бы в то время, когда у него еще находились силы верить, что можно что-то изменить к лучшему. Когда у него действительно был на это пусть и небольшой, но все-таки шанс.
Что он мог теперь? Ничего.
Они въехали на окраину Хребта, и когда впереди показался дом Никканы, Ун с удивлением понял, что рад снова оказаться здесь, в этом уже знакомом захолустье, с его дурацкими обрядными лентами и вещами мертвеца, лежавшими тут и там в каждой комнате.
«Да-а, какая там столичная кухня и столичный сгнивший рис, вот из чего теперь состоит мой мир».
Никкана почти выбежала на порог, стоило им только остановиться у ограды. Она как будто удивилась чему-то, наверное, не ждала их так рано, и замахала сыну рукой, подзывая его. Варран пробормотал:
– Приехали.
Он неуверенно, почти с тревогой, посмотрел на Уна, словно хотел сказать что-то еще, но услышал оклик матери, и вышел из «Вепря», заторопившись к ней. Та сразу начала что-то рассказывать, заламывая руки, скорее всего, о здоровье Нотты. Других тем у них не было, как и не было у него никаких других мыслей, кроме как о рисе.
«И дался мне этот рис», – раздраженно прошептал Ун, протирая глаза, а потом шумно потянул носом воздух.
«Не может быть!»
В салоне стоял едва уловимый, но чертовски знакомый запах, который Ун не спутал бы ни с чем и никогда. Запах в общем-то приятный, но навсегда ставший для него символом гнили и порчи. «А торговцы здесь, похоже, врут не хуже чем в Столице». Видимо, какой-то недалекий олух решил продать Варрану тухлятину в «особой приправе». Решил их всех отравить? Ун обернулся к мешку с покупками, подтянул его к себе за длинную лямку, заглянул внутрь и победно хмыкнул. Да, все так. Сверху лежала пригоршня сухих листьев остролиста, такие же он нашел тогда и в порченом рисе. Остролист сжирал дурные запахи. А под листьями... под ними...
Ун не знал, как долго смотрел в мешок. Минуту? Больше? Меньше? Он просто не мог поверить собственным глазам, а когда все-таки понял, что не спит, метнул его обратно.