Варран вызвался первым, но Никкана тут же запричитала:
‑ Нет-нет! Ты будешь нужен в Вечном мире в последнюю битву! Ты так много умеешь и можешь! Я тебя не пущу!
У Уна заскрежетали зубы. Око стояла в стороне, спокойно и равнодушно наблюдая за норнами, души которых искромсала на мелкие куски.
Что она себе позволяла? Ради нее Варран ввязался в темную историю с рукой, которая могла ему еще аукнуться, они потратили черт знает сколько времени, чтобы добраться в дебри, где она пряталась, Никкана накормила ее и приняла под своей крышей, и это вот ведьмина благодарность? Ун подошел к Око, взял ее за предплечье, сжав пальцы сильнее, чем собирался, и сказал громко, чтобы все слышали:
‑ Нам надо поговорить.
Норны глядели на него с ужасом. Даже Око на какое-то мгновение не смогла скрыть удивления, но не стала вырываться, когда он потянул ее за собой через общую, не попыталась освободиться и когда они оказались в столовой.
‑ Слушай сюда, лживая бродяга. Сейчас ты пойдешь и скажешь Никкане и остальным, что только что твой бог явился тебе и сказал, что ему больше ничего не надо от этих добрых норнов, ‑ Ун хотел, чтобы голос его звучал тихо и убедительно, как голос отца, но чувствовал непрошенные нервные ноты. – Скажешь им, что они поразили твоего бога смирением или чем там еще. Что ему нравится, как его ведьму тут накормили и послушанием он тоже доволен. Ты перестанешь издеваться над старухой и ее семьей. Девочка все равно скоро умрет. Им ни к чему мучиться еще и от твоих трюков. Поняла?
Совиные глаза уставились на него и смотрели внимательно, точно видели впервые.
‑ Ты хочешь, чтобы я солгала?
‑ Когда одну выдумку заменяют другой, то это не ложь. Но если тебе так будет проще, то вот срочная новость: твой бог только что постучался мне в голову и сказал, «Скажи моей Око, пусть валит куда подальше».
‑ Не знала, что потомок освободителя богов и сам так близок к ним, ‑ сказала Око и шагнула вперед. Ун не ослабил хватки и не отшатнулся. ‑ Вот что я тебе отвечу. Богам нет дела, веришь ты в них или нет. Если ты посмеешь говорить от их имени, не имея на то право, то после смерти они возьмут твою душу, в которую ты тоже не веришь, иссушат ее и оставят гнить и удобрять земли Вечного мира, где растет золотое зерно для их скакунов. Никто не смеет лгать народам Мертвой земли о богах. Никто из непосвященных не смеет выдавать себя за голос бога. Бойся своего языка.
‑ О богах лгать нельзя, а лгать твоему «повелителю», выходит, можно, ‑ хмыкнул Ун.
‑ За ложь я отвечу своей душой перед Повелителем, когда придет время. И мой бог...
‑ Твой бог ‑ кусок поджаренного...
‑ А теперь ты выслушаешь меня как следует.
Ее голос зазвучал со спокойствием, таким же холодным, как и лезвие ножа, уткнувшееся Уну под ребра.
«Откуда?» ‑ чуть было не спросил он вслух, но вовремя одумался, и просто отпустил ее руку, отступая. Око не собиралась нападать, сложила нож, спрятала его в рукаве и потерла чуть покрасневшее запястье.
‑ Мой Повелитель был милостив, когда дал им право выбора. Большинству такой подарок и не снился. Они это понимают. А ты просто держи язык за зубами и не мешай мне.
В общей споры уже прекратились. Детей увели, Никкана и Варран переглядывались с раздражением и болью, старшая дочь сидела на краю дивана и поила Нотту из кружки, осторожно придерживая ее голову.
‑ Вы приняли решение? ‑ спросила Око так спокойно, словно в столовой ничего не произошло. – Любой из вас может занять место девочки. Либо мы можем оставить все как есть.
‑ Нам нужно еще немного времени, ‑ просипела Никкана. ‑ Я…
‑ Нет, ‑ перебил Варран, ‑ Нотте совсем плохо, и мы не будем больше ничего обсуждать. Решим все теперь, и довольно.
Ун поежился. Он привык к тому, как Варран говорил с ним – почтительно, не позволяя себе никакой резкости, и слышать столько уверенности и требовательности в его голосе было почти страшно. Но все-таки скрыть до конца собственный страх у норна не получалось. Он горбился и то и дело нервно дергал за рукав рубашки, приоткрывал рот, но не решался произнести нужных слов.
Око наблюдала за всем происходящим с деланным безразличием. А к чему волноваться? До этого вечера у нее была девочка, обреченная на скорую смерть. Этим вечером она приобретет взрослого норна, запуганного и покладистого, который из своих предрассудков, надеясь однажды как-нибудь да избавиться от проклятия, станет ее почти что рабом, готовым служить и отдавать все до последнего куска хлеба.