«Нет уж, ведьма, такому не бывать».
‑ Я поменяюсь с Ноттой, ‑ сказал Ун, и тут же все взгляды устремились на него.
‑ Господин Ун! ‑ Никкана прижала руки к груди, точно пыталась защититься от удара. ‑ Вы не вполне понимаете, на что соглашаетесь! Как можно!..
‑ Я все понимаю, ‑ сказал Ун раздраженно. Он не злился на хозяйку дома, просто хотел побыстрее покончить с пыткой, на которую его заставили тут смотреть.
‑ Ох, господин Ун! Ваша душа… как же вы будете в Вечном мире? Ослепленный поглотит вашу душу, и от нее не останется ничего. Вы не увидите битву всего сущего!
‑ Я как-нибудь обойдусь, ‑ буркнул он.
‑ Господин Ун, мы не сможем отплатить вам за такое! ‑ залепетала Никкана. Все это было бредом, но говорила она с таким надломом, что от этого становилось не по себе. Да и сказать по правде, Ун ожидал, что отговаривать его будут поупорнее и подольше. «Ты что, испугался?» ‑ спросил он сам себя и ухмыльнулся. Вот еще. Разумеется, нет. Только не сказок.
‑ Давайте заканчивать. Я чертовски устал.
‑ Вы не представляете, как это важно...
‑ Довольно, ‑ тихо и настойчиво произнесла Око.
Ун понял, что ведьма оказалась рядом, только когда тонкая, но сильная рука легла ему не плечо.
‑ Потомок освободителя богов сделал свой выбор и имел на это полное право. Ты согласен на обмен?
‑ Я же сказал...
‑ Ты согласен? – повторила она громче. – Ты займешь место девочки?
‑ Да, ‑ сказал Ун, сбросил ее руку с плеча и подумал: «Если когда-нибудь все же увижу твоего бога, то плюну в его выколотые глаза».
Ведьма уставилась в потолок.
‑ Я свидетельствую перед вами, Повелитель! Этот обмен доброволен! Эта душа ваша. И никто, ни раанские боги, ни боги богов, не посмеют потребовать ее в час перехода.
Она замолчала и слегка поклонилась ему.
‑ Все? – удивился Ун.
‑ А что ты ожидал?
‑ Я думал, ваши древние обряды попышнее.
‑ Когда-то они были пышнее, но времена меняются, а с ними и обряды. Только боги вечны. Остальное не имеет значения.
Ун не стал спорить, да и не смог бы. Никкана налетела на него – уже второй раз за день, обняла, рыдая и приговаривая: «Как же так! Как же так!» ‑ словно произошло нечто, чему она никак не могла помешать. Но, наконец, норнка успокоилась, широко и счастливо заулыбалась и объявила об ужине. Ун посмотрел на Варрана, потом на его старшую сестру, на ее мужа и во всех трех парах глаз увидел одно и то же – неподдельную и совершенно беспричинную жалость. Наверное, с такой же жалостью он когда-то давно, много-много лет назад, смотрел на уродливого детеныша полосатой, желая помочь ему, но внутренне понимая, что тот обречен. Тогда отец в первый и последний раз ударил его.
«И правильно сделал, только надо было бить сильнее. Тогда бы я не... я не...». Уну стало тошно, он сказал, что не голоден, и ушел наверх. Кое-как отмывшись в холодной воде от следов отвратительного дня, он завалился под одеяло, уверенный, что уснет, как только голова коснется подушки, и ошибся: сон все не шел.
«Раз Никкана в таком долгу передо мной, надо попросить у нее еще настойки», ‑ Ун подумал об этом с легкой иронией, и тут же почувствовал брезгливое презрение к самому себе. Если так пойдет и дальше, то скоро он без этой горькой дряни совершенно разучится засыпать, а потом и жить. Как случилось с листьями серого дерева. Да и так ли помогала настойка? Криков после нее, может, и не было, но сны никуда не делись.
Ун лежал, глядел в темный потолок и слушал звуки пира, доносящиеся снизу: норны пели, хрипло звякали струны, иногда кружки и ложки ритмично стучали о стол. И весь этот нестройный оркестр злил его. Он не хотел, чтобы они тосковали. Но откуда взялась вся эта радость?
«Вы пируете, ‑ думал он, ‑ а Нотта умирает. И умрет, не сегодня, так завтра. И никакие обряды тут не помогут». Онирадовались сказке, в которую им так сильно хотелось верить. Ун же хорошо знал, что после смерти всех ждет одно: небытие и черви.
«И мухи».
Ун подумал о сломанном полосатом, о колючей черепашке, который лежал и медленно умирал, пока его собратья продолжали жить своей уродливой животной жизнью. Тот полосатый страдал долго, но в конце концов раздался выстрел. Ун держал винтовку крепко, утопая в облаке мух. Эти мелкие зеленовато-черные твари были повсюду, они кружили вокруг, забивались в нос и в уши, лезли в глаза, жужжание их становилось невыносимо громким. А потом она обняла его, целуя, совсем не замечая мух, и он сам перестал их замечать, снова начал теряться, снова забыл оттолкнуть ее и проснулся, когда было уже слишком поздно.