Около полудня Никканна выбежала в сад, и Ун приготовился услышать дурные, давно ожидаемые новости, но лицо норнки сияло от восторга, сама она едва не подпрыгивала:
‑ Она очнулась! Нотта очнулась!
По затылку Уна пробежал холодок. Он не понял, что его так напугало, и зарыл это нелепое чувство подальше.
‑ Рад слышать.
Око даже головы не подняла и не изменила своего сосредоточенного задумчивого выражения, как будто случившееся не было для нее неожиданностью. Хотя это должно было удивить кого угодно.
Девочка умирала, тут не могло быть никаких сомнений. Она едва ли не всем напоминала полосатую Умирающую из зверинца, которую с таким упорством выхаживала Сан. Ун принялся искать логическое объяснение происходящему и нашел. Он вспомнил, как кто-то рассказывал ему, что смертельно больным в последние их часы порой становится лучше. Не сегодня, так завтра произойдет неизбежно, подумал Ун и ошибся. К вечеру Нотта начала есть сама, она пыталась жевать мелко нарезанное мясо и даже решительно, насколько могла, отказалась от бульона, который последние две недели, был едва ли не единственной ее пищей. На следующий день для нее, как в прежние времена до болезни, поставили раскладную кровать на заднем дворе, и она отдыхала там до самого заката, лишь иногда покашливая.
Когда Никкана закатила настоящий пир в честь Око и ее обожаемого хозяина, Ун окончательно понял, что всем им придется терпеть ведьму еще долго. Да и сама она не торопилась вернуться в душные леса, полные змей и назойливых насекомых, с которых так упорно брала пример. Ун приучил себя не замечать ее неотвратимого присутствия где-то рядом, на краю периферийного зрения, старался не думать о том, что сказал бы отец насчет всего происходящего, и снял со стены портрет прадеда чтобы не оскорблять его.
«Она никто, ‑ думал Ун, ‑ ничего не просит и не мешает мне. Пусть будет».
Да и было бы чему мешать! Дни сменялись, похожие друг на друга как близнецы. Прошедшая за один удар сердца неделя – была она или только привиделась? Ун думал об этом, сидя на своем привычном месте под яблоней. Может быть, написать Кару? Или второй сестре? «Не сейчас». Он посмотрел на Око, которая устроилась на самом солнцепеке и чертила что-то в старой записной книжке. Ее огненно-красные волосы спускались вдоль спины и неровными волнами ложились на траву и палые листья. «Вот откуда у меня столько веток в кровати», ‑ угрюмо вздохнул про себя Ун. Надо сказать ей, пусть вычесывается получше.
‑ Слушай...
‑ Господин Ун!
Ун повернулся. Его так разморило от тепла и лени, что он даже не услышал, когда это «Вепрь» остановился у ограды. Варран почти бежал к ним от калитки, запыхавшийся, даже вспотевший от спешки, и размахивал каким-то белым прямоугольником.
‑ Что случилось? – Ун поднялся, отряхнул штаны от травы и ссора. Варран, пусть и торопился, все равно первым делом подошел поклониться Око, хотя она, как и всегда, не обратила никогда внимания на эту вежливость, и только после этого быстрым шагом направился к Уну и почти торжественно вручил ему запечатанный конверт.
‑ Вашу просьбу рассмотрели повторно, господи Ун, ‑ отчеканил Варран.
Ун лихорадочно принялся вспоминать, что и где мог просить. «Неужели, господин Ирн-шин решил все-таки ответить на то мое письмо о переводе?». Оно было написано в отчаянии, почти в полубреду, и все-таки... Нет, столько времени прошло – ответ, если бы существовал, должен был прийти давным-давно. Тут что-то другое. На обороте конверта не оказалось ни штампа, ни адреса, не имени.
‑ Капитан Каррак готов принять вас добровольным гражданским помощником. Разумеется, если вы еще не передумали.
Пришлось протереть глаза, чтобы убедиться, что все это не какое-то болезненное наваждение. Но Варран не растворился, как мираж или призрак. Все было взаправду.
‑ Как они согласились? Почему передумали? Я ведь числюсь за господином майором, и в прошлый раз мне сказали, что из-за этого...
Ун замолчал и медленно повернулся к Око. Она смотрела на него ржаво-желтыми глазами и снисходительно улыбалась.
Глава XXXVI
Все-таки этот лесной патруль давался ему куда легче трех предыдущих. Ноги страшно ныли, но Ун больше не плелся как умирающий, и Варрану не приходилось останавливаться и ждать, пока «помощник» сумеет перебраться через очередной овраг.
Уну было стыдно вспоминать, как еще месяц назад, не одолев и четверти дневного маршрута, он сел на землю, обессиливший, и сказал, что дальше не пойдет. Варран тогда ни словом, ни выражением лица не выказал недовольства, согласился на лишний привал, а потом еще и потащил его ранец. Это было оскорбительно. Норн вел себя так, словно имел дело не со взрослым рааном, а со своей увечной сестрой, которую было бессмысленно ругать за ее слабость.