Но теперь все изменилось. Ун чувствовал, что его присутствие наконец-то начинает приносить хоть какую-то пользу. Или, по крайней мере, не наносит особого вреда. Завтра, вернувшись в дом Никканы, он в коем веке сможет не краснеть, отвечая на ее заботливые расспросы.
Ун улыбнулся. Завтра! Даже не верилось, что они вернутся домой. Там ждала сытная еда, вместо варева из безвкусных калорийных брикетов, и настоящая кровать вместо спального мешка, полного муравьев. А еще листья серого дерева. В горле запершило, руки начало потряхивать. Последнюю самокрутку он выкурил позавчера – вечность назад. Во время переходов усталость делала свое дело, кошмары притихали, пусть и не пропадали вовсе, но Ун ни минуту не сомневался: если не будет благословенного дыма, они в конце концов ударят в самый неподходящий момент. И дело тут ни в каком-то эфемерном чувстве вины. Он ни в чем не виноват! Он поступил правильно.
«Я просто все еще болен».
Во время полуденной остановки Ун несколько раз перерыл ранец, не обращая внимания на удивленный взгляд Варрана, и победно хмыкнул, выловив из бокового кармана салфетку с помятой и наполовину покрошившейся самокруткой. Пришлось повозиться с ней, но мучения стоили той минуты, когда легкая горечь изгнала из головы все до последней тревоги. И как он, дурак, собирался от этого отказаться? От лекарства! И из-за чего? Из-за минутного помутнения, которое могло случиться и от жары? В то бестолковое путешествие он просто еще не оправился после госпиталя... Она все это с ним сотворила!.. Она!.. Отцу бы не понравилась его новая привычка…
Ун поднял голову, вырвавшись из задумчивого оцепенения, и поморщился. Варран все еще пялился на него, и это уже начинало раздражать.
– Что не так? – спросил Ун, с сожалением выкинул короткий окурок после последней затяжки и начал запихивать вещи обратно в ранец. Он ожидал услышать какое-нибудь нравоучение о сером дереве и прикидывал, как бы ответить, чтобы не нахамить, но Варран заговорил о другом.
– Я хотел спросить, не знаете ли вы... Может быть, слышали... Не собирается ли госпожа Око покинуть нас?
Ун прыснул, но быстро задавил смех. Никкана была щедрой хозяйкой, кто же добровольно согласится уйти из-под ее крылышка? Точно не Око. Да и куда? Снова в лес? С обгоревшей спины этой ведьмы только-только сошли последние укусы мошкары. Еще чего, захочет она снова спать под кустом. Правда, честно работать ради новой городской жизни Око тоже не собиралась.
И почему это Варран решил спрашивать о таком именно его?
– Откуда мне знать, что она собирается делать.
Норн разочаровано пожал плечами, словно был уверен, что получит ответ. Ун бы даже разозлился на эту уверенность, но его все сильнее одолевало неожиданное снисходительное благодушие.
– Если Око вас утомила, так пусть Никкана попросит ее уйти. У хозяйки дома есть на это право.
Ун и сам хотел переехать, но Никкана заявила, что он им теперь как свой, и что они не позволят ему жить в какой-нибудь каморке и платить втридорога какому-нибудь Заттуру, не считавшему нужным даже мыть полы. А вот ведьму, похоже, в дом неряхи Заттура отдали бы с радостью.
Когда они обмыли котелки в мелком ручье собрали вещи и отправились дальше, Ун задумался, не был ли слишком резок с Варраном. Он же знал, Никкана скорее боялась эту лесную бродягу, чем уважала, и никогда не посмела бы выставить ее за дверь. Хотя, наверняка, ужасно хотела, чтобы к ней в дом снова приходили утренние гости, чтобы прохожие не перебегали на другую сторону улицы, завидев ее калитку, и чтобы торговцы в рыночные дни одолевали ее разговорами и сплетнями, а не чурались, как заразную.
– Знаешь, Варран, не волнуйся, – постарался ободрить товарища Ун, отмахиваясь на ходу веткой папоротника от большой красно-черной пчелы. – Мы уехали четыре дня назад. Кто знает, вернемся, а ведьма уже и убралась.
Он понял, что проговорился, но было поздно. Варран обернулся на него, едва не споткнулся, и посмотрел с ужасом. Ун не стал делать виноватое лицо. Может быть, она один раз угадала погоду, помахала руками и «излечила» Нотту, но все это было ровно из той же корзины совпадений, по которым сержант Тур предсказывал гибель полосатых. Ун не трясся перед этой полураанкой, когда она была рядом с ним, и тем более не собирался разыгрывать ложное поклонничество, когда она была далеко.