«Я делаю что-то не так? Вдруг я ошибся? Я не должен был идти?». Он представил, как оборачивается, а лестница пуста, и все смотрят на него удивленно, а кто-нибудь даже посмеивается. Медленно Ун взглянул через плечо и чуть не споткнулся.
Его товарищи следовали за ним.
«Неужели я и правда главный?».
Захотелось остановиться и пропустить их всех вперед. Ведь он точно не может быть главным! Его прадед бы мог. И отец, а он...
«Трус! Снова собираешься остаться в стороне, пока другие исполняют общий долг?». И гнев, и стыд – Ун не знал, что жалило больнее.
– За мной, – повторил он не для них, но для себя, и прибавил ходу, перемахивая через ступеньку.
На втором этаже коридор вел в две небольшие комнаты и уборную.
«Что бы сделал отец?».
У Уна подрагивали коленки, но с непонятно откуда взявшейся решительностью он разбил свой отряд на четверки, поровну разделил между ними коробки, и сказал:
– Носить вещи вниз будем по очереди. И управимся до часа дня!
Отряд ответил дружным:
– ДА!
«Великое опустошение» началось со спальни.
Ун полез снимать шторы, пока его товарищи быстро распределились между двумя платяными шкафами, книжными полками и тяжелым сундуком, накрытым вязаной круглой салфеткой.
Поначалу отворачиваться от них было как-то страшновато. Ради шутки они могли устроить что угодно, но дело пошло как-то удивительно скоро. Коробки одна за другой отправлялись на первый этаж. Среди соренского добра, к общему разочарованию, не нашлось ничего интересного. Обычная одежда, обычные бытовые мелочи, обычные книги – несколько трудов по медицине, два из пяти томов истории Объединительной войны (разумеется, сорены предпочитали читать только о той половине войны, где они побеждали), собрание романов о путешествии к северным островам. Тут же подле книг еще больше вязаных салфеток, на них – фигурки из белого стекла и синяя вазочка с сухой веткой репейника.
Лишь один раз возникло общее смятение. Пока Ун помогал Ри заворачивать большое круглое зеркало в плед, команды толпой сбились у углового шкафа. В выдвижных ящиках обнаружилось женское белье, явно принадлежавшее серошкурой, оставшейся внизу, став причиной глуповатого смеха и не менее глуповатых шуток. Все норовили потрогать его и прикидывали на чью голову налез бы такой размер. Ун и сам хотел отпустить что-нибудь колкое, но почувствовал на затылке тяжелый отцовский взгляд, и прикрикнул:
– Мы выбиваемся из графика!
Преувеличение, конечно, но зато его товарищи отложили нижний женский гардероб, и прошло совсем немного времени, когда в спальне не осталось ничего, кроме пустых шкафов, голой кровати без матраса, распахнутого голодного сундука и скелетов книжных полок. Даже ковер скатали и уже унесли вниз. Ун видел его в окно: ковер обмотали веревкой и положили во дворе к горе тумбочек, столов и стульев, вынесенных из других домов. Ун знал, что некоторые сорены живут не в трущобах, но даже не подозревал, что их настолько много.
Благословение императора и впрямь был странным городом.
Ун прошел в соседнюю гостиную. Эта комната была больше и светлей, но казалась совсем тесной из-за суетившихся раанов. Его приказы тут были уже не нужны. Все происходило само собой. Ун нашел свободное местечко у буфета из рыже-красного дерева и принялся собирать расписные тарелки, стоявшие на самодельных подставках.
Как это, наверное, странно. Жить себе, а потом узнать, что надо все оставить и уехать в неизвестность. Ун представил, как какой-нибудь сорен перебирал бы его вещи, его книги, его записи, как рассматривал бы их, посмеиваясь, складывал в коробки, и поежился. Но чтобы прогнать смущение хватило одной быстрой мысли: «А сколько среди этих серошкурых владельцев аптек заговорщиков?». Его сестры и многие другие умерли бы, а они сидели бы в этих самых креслах с дурацкими цветочками на обивке и пили бы чай, радуясь своему зловещему успеху.
Ун заскрипел зубами.
Стараясь сохранить спокойное выражение лица, он вытянул из дальнего угла буфета плоскую коробочку. Внутри были засушенные кленовые листья, письма в вскрытых конвертах и исписанные тетради. Под ворохом ветхих листов нашлась небольшая картинка в серой рамке. Ун смахнул пыль со стекла, повертел картину и так, и сяк, пытаясь понять, на что смотрит – слишком уж широкие и хаотичные были мазки. Вроде бы пейзаж, а вроде и нет. Ему привиделось озеро, серо-белый берег, полоса зелени и леса, розовато-синее небо. Но достаточно было один раз моргнуть, чтобы этот образ ускользнул.