Он взял у слуги, хладнокровного и, похоже, привыкшего ко всему, поводок и пошел в толпу, увлекая за собой перепуганного детеныша. Та упиралась, но слабо, упади она на землю – ошейник бы просто сломал ей шею.
– За мной!
Господин Ли-шин шел вперед, и гости расступались перед ним, при этом он был и совершенно уверен в себе, и совершенно отрешен: как будто и приглашал зрителей пойти с ним, и одновременно с тем – не нуждался в них, и был готов провернуть все дело в полном одиночестве. Эта решимость подкупала даже сильнее обещания дармового представления.
Рааны сначала неуверенно, но потом все смелее начали присоединяться к нему. Получилась не то свадебная, не то похоронная процессия. Ун не вслушивался в пустые и теперь уже бахвальные разговоры, и только пристально следил за макакой. Она едва-едва поспевала за уверенным шагом господина Ли-шина, то и дело оборачивалась, скалилась, похоже, от боли, отбивая голые подушечки лап о плиты дорожки. Ун плохо помнил макак в зверинце – сколько лет прошло! – но был уверен, что при всей дурной кормежке и грубом обращении они были куда крепче этого ухоженного, но хилого щенка.
Гости прошли через запущенный двор, миновали охваченные плющом ворота и свернули в поле, направившись в сторону видневшегося невдалеке леса. Здесь у бедной макаки все стало еще хуже: прошлогодние сухие стебли кусали за пятки, и она смешно подпрыгивала и повизгивала.
Кто-то из гостей засмеялся:
– Смотрите, как она радуется свободе! Вот это восторг!
Все согласно закивали, некоторые даже состроили умильные гримасы.
Уну захотелось разуть кого-нибудь из этих благородных господ и заставить пробежаться по репейнику и крапиве, но, повернувшись к Ним-шину, он сказал о другом:
– Господин Ли-шин серьезно собирается выпустить домашнюю макаку в лес?
– Это же Ли! – покачал головой Ним-шин. – Он если что решил, так от своего не отступит. Еще потом и письмо это заставит подписать... Как бы от него отвертеться...
– Она из-за голода выберется к городу и перепугает кого-нибудь до смерти. Надо сообщить в гвардию.
Ним-шин на ходу поймал его за плечо и легонько тряхнул, зашипев:
– Ун! Ты думай, о ком говоришь! О Ли! О друге его величества! Да он сморкается в платки с красной каемкой. В земли достопочтенного господина Ли-шина без императорского позволения даже гвардии-генерал покровитель высочайшего двора сунуться не посмеет. Ты правда веришь, что из-за очередной причуды Ли станут беспокоить его величество?
Госпожа Оли-шин споткнулась о какую-то корягу, жалобно и возмущенно пискнула, и Ним-шин поймал ее под руку, прервав свою речь. Да в продолжении и не было нужды. Ун уже все понял, и теперь только смотрел на угрюмую стену леса, которая приближалась к ним медленно, но неотвратимо. К крайним тонким липкам господин Ли-шин подошел один, подтягивая за собой упирающуюся и ничего не понимающую от страха макаку. Рааны встали полукругом, точно у сцены, но на почтительном и безопасном расстоянии.
– Это первый зверь, которого я возвращаю нашей природе! Ибо дикое должно быть диким, и инстинкты...
Какие инстинкты? Ун смотрел на макаку и все пытался понять, что такого дикого в ней нашел господин Ли-шин. Перед ними стоял зверь, лишившийся меха из-за сотен лет принуждения носить одежду, оставшийся без плотных наростов на ступнях, потерявший клыки и когти, без которых нельзя было рыть норы, изнеживший желудок вареной и жареной едой. А за спиной этого домашнего зверька хищно темнел лес, готовый за одну ночь пережевать его, а утром выплюнуть замерзшее тельце.
Господин Ли-шин расстегнул ошейник макаки и произнес, торжественно взмахнув рукой:
– Беги! Будь свободна!
Макака не сдвинулась с места и вдруг захныкала, еще сильнее сгорбилась, переминаясь с одной покрасневшей, расцарапанной лапы на другую. Господин Ли-шин хлестнул по воздуху поводком, толпа загалдела и засвистела, раздался жалобный писк, зверек отпрянул – шажок, другой – и вот уже побежал, скрывшись среди деревьев.
–Ура! Вот начало и положено! – сказал господин Ли-шин, и все захлопали. Ун тоже похлопал из приличия, но все больше и больше понимал, с изрядной долей неприязни, что просто так уйти не сможет. Бросил бы он Пушистого в чаще леса? Особенно щенком? Макака ведь была совсем мелкой и годилась только сдохнуть. Мерзкое, конечно, создание, но все-таки животное. Уж лучше пристрелить, чем так мучить. У него неприятно зачесался обрезанный край правого уха.