– Мы теперь сами по себе, но это ничего, – сказал Ун. – Давай ты умоешься, ладно? Есть у нас какая-нибудь еда? Пообедаем, потом расскажешь, что тут и как. И не бойся. У меня будет работа, мы не пропадем.
Он показал ей конверт, и Кару улыбнулась, протирая нос платочком, который, наверное, стоил больше, чем вся эта комната с диваном, паутиной и россыпью дохлых мух на подоконнике.
Ун сказал, что пойдет повидать маму. Ее комната оказалась не больше комнаты с диваном. Здесь еле-еле помещалась короткая кровать и тумбочка. Но пыли не было, наверное, Тия постаралась. Он закрыл дверь, подошел к матери, сидевшей в своем кресле на колесах, тяжело опустился на пол и уткнулся лицом в ее колени.
«Как хорошо, что ты ничего не понимаешь. Как бы я тоже хотел ничего не понимать!» – подумал Ун и заплакал. Сначала пытался успокоиться, закрывал глаза, так что веки начинали болеть, но скоро понял – бесполезно, и просто позволил непониманию, досаде, злобе и ненависти, граничащим с отчаянием и бессилием, вырваться наружу. Он плакал бесшумно, хватаясь за материнскую юбку, как, наверное, хватался в далеком детстве. Мама была здесь, но ничем не могла помочь. А он? Что ему делать? Сесть в уголок дивана, как перепуганная Кару, и дрожать? Бегать и просить о подачках и милостях, по приемным важных раанов? Этого они от него ждут? От него, сына Рена? Правнука героя, усмирявшего север и юг? Нет! Такого не будет никогда.
«Будет, – шепнул неприятный голосок внутри, – еще как будет. И просьбы, и прошения, и мольбы. Не ради себя, так ради сестер. Не сегодня, так завтра. Я это знаю, и они это знают».
Ун просидел в комнате матери почти час, обдумывая все. Он дождался, когда дыхание его полностью успокоилось и слова перестали срываться на жалобной писк и шепот, расчесал волосы как мог, оправил форменную рубашку, которую надо было бы сменить – ведь права на форму у него больше не было, и пошел на кухню.
Маленький квадратный стол был уже накрыт, Кару что-то неумело резала на узкой кухонной тумбе, Тия раскладывала по тарелкам дольки запеченного картофеля. Лицо ее было очень серьезным и сосредоточенным.
Удивительно, сколько внутренней силы оказалось в его младшей сестре. Нет, она, наверное, тоже проплакала, сколько могла и, может быть, даже сломала что-то в ярости. Но теперь собралась. При этом она не впала в меланхолию, не стала и до безразличия спокойной – в каждом ее жесте чувствовалась решимость и совершенное несогласие сдаваться.
– Я сама приготовила эту запеченную картошку, – с гордостью сказала Тия, и Ун почему-то не смог сдержать улыбки.
Нет, сам по себе он все-таки не сдюжил бы. Вот только кто это сказал, что он остался сам по себе?
Глава XVIII
Господин Сен вызвал Уна к себе около четырех часов.
Ун тяжело вздохнул, собрал бумаги, над которыми просидел целый день, и пошел навстречу неизбежному.
Как назло стол его стоял в самом дальнем углу, и пробираться до начальства надо было через всю контору. На коллег-счетоводов он старался не смотреть – ему было тошно и без их подслеповатых, любопытных взглядов. Раньше в жизни у этих раанов было две радости: первая, собираться у открытого окна и раскуривать сплетни, и, вторая, ерзать задами по мягким подушкам на стульях. Теперь же появилась третья: подслушивать, как господин Сен отчитывает Уна. Тут и делать ничего не требовалось, стены в конторе были не плотнее бумаги, а говорить тихо старший счетовод не привык.
В кабинете начальника было душно и тесно от папок, сложенных в высокие, достававшие почти до потолка, башни. Ун аккуратно протиснулся между ними, негромко кашлянул от пыли. Господин Сен оторвал взгляд от учетной книги, в которой что-то черкал, поправил круглые очки, упиравшиеся в круглые мясистые щеки, и махнул пухлой ладонью, с большой мозолью на среднем пальце:
– Показывайте.
Ун передал ему бумаги.
Господин Сен переворачивал страницы с такой скоростью, словно и не вчитывался вовсе. Взгляд его отрешенно пробегал по строчкам, ни на чем не задерживаясь, только морщины на лбу, украшенном двумя пятнами, становились все заметнее и глубже. В конце концов, он вернулся к первой странице и завел свою старую песню:
– Вот здесь, вот здесь и вот здесь. И вот здесь, – он припечатывал цифры ногтем, как будто давил мерзких, невидимых насекомых. – Я думал, что вы станете внимательнее. Но эти ошибки – очень грубые.