Ун приподнялся на локтях, что-то кольнуло в груди и он замер. Боль утихла. Он подождал с минуту и медленно сел. Теперь хором заныли позвонки, бока, шея. Утешало только одно: тюремный доктор его осмотрел и убедился, что никаких переломов нет. Это главное, а боль пройдет, хотя сейчас в это совсем не верилось. Он бы предпочел полежать еще, но жажда стала совсем уж невыносимой. Графин с водой и кружку надсмотрщик оставил на откидном столе у противоположной стены. Нарочно что ли так далеко? Не могли оставить у койки? Ун, шипя сквозь зубы, свесил ноги с кровати, рывком поднялся, покачиваясь доковылял до стола и рухнул на табурет, не зная, за что хвататься – теперь в теле болела и зудела как будто каждая кость.
Пытаться наливать воду в стакан он не стал, взял графин обеими руками, поднес ко рту и отпил прямо так, припав к краю горлышка, жадно и шумно прихлебывая. Вода оказалась мерзкой, тепловатой.
Ун горько улыбнулся собственным мыслям. Он в тюремной камере, сестры и мать без присмотра и неясно, что вообще с ними теперь будет, но главная причина для его огорчения это недостаточно холодная вода. Впрочем здесь не было ничего удивительного.
Придя в себя после взбучки, Ун ожидал, что впадет в отчаяние, но все получилось с точностью наоборот. Он уже и не помнил, когда в последний раз ему было так легко. Как будто раньше приходилось нести на плечах огромный камень, а теперь его позволили бросить. Нет, он боялся каторги и боялся тюрьмы, но настоящим этот страх обещал стать только в момент начала суда. Сейчас же от него больше ничего не зависело, и это было прекрасно. Ун закашлялся и прижал руку к занывшему ребру. Еще бы не походи он под рубашкой на сливу – было бы совсем хорошо.
Ун привалился спиной к холодной, чуть влажной стене, запрокинул голову, закрыв глаза, и сидел так, замерев. Хотел отсчитывать время, но плюнул. Зачем ему время, если спешить больше некуда? Время нужно тем, кто что-то решает. Он даже задремал, и, наверное, уснул бы прямо так, сидя, но в коридоре снаружи раздались приглушенные шаги. Ун открыл глаза и внутренне напрягся. В замочной скважине скрипнул ключ, дверь приоткрылась.
Ун тяжело поднялся, держсь за бок. Он ожидал увидеть надсмоторщика, но через порог шагнул господин Ирн-шин, густо облитый одеколоном. Дверь за ним закрылась.
– Что же вы так, мой мальчик? – спросил он с мягким, сочувственным добродушием. – Я за вас поручился! А вы бросились с кулаками на императорского агента! Что я вам говорил? Нужно беречься от неприятностей! Ниже травы, тише воды. Рассказывайте же теперь!
Все безразличие с Уна как рукой сняло. Он сам не понял почему, но ему страшно захотелось рассказать господину Ирн-шину обо всем. Не только о последнем недоразумении, но обо всех этих проклятых месяцах. О невыносимом, мерзком унижении, в котором он оказался, о безысходности, в которую сначала погрузился с головой, а потом отчаянно пытался не замечать. А еще о перевернутом доме, о женитьбе Кару на непонятно ком, да даже о чертовом рисе. Рассказать обо всем, что он так долго держал в себе, обо всем, чем ни с кем не делился, потому что иначе не смог бы больше уважать сам себя.
И, что главное, господин Ирн-шин был готов слушать и смотрел на него со всепоглощающим сочувствием. Только вот было что-то еще в его лице, отблеск какого-то едва заметного, словно бы с трудом сдерживаемого выражения. Ун его сразу заметил, но не сразу понял. А теперь пригляделся получше, и медленно сел на табурет. Под масляным сочувствием советника скрывалось восторженное любопытство. Как увлеченно блестели его глаза! И уголки губ подрагивали.
Это было любопытство ребенка, который склонился над мухой, бьющейся в паутине. Иногда он подносил к ней палочку и помогал освободить правое или левое крыло, иногда позволял посильнее запутаться, иногда подпускал паука поближе, а иногда отгонял его совсем. Пока ребенка забавляли ее мучения, не было для мухи ничего: ни свободы, ни смерти. А муха, что муха? Она была слишком мала, чтобы что-то понять, и обречена хвататься за пустые надежды и раз за разом вновь оказываться в ловушке.
– Ну что молчите? – спросил господин Ирн-шин.
Ун словно впервые увидел этого раана, но зато теперь понимал, чего тот ждет. Муха должна махать своими мерзкими лапками и умолять о помощи. Муха должна быть забавной.