Они вошли под навес. Сан села прямо на землю, аккуратно убрала одеяло, и Ун коротко шикнул от отвращения. Больная полосатая – ей было около сорока с сезонов – мелко дрожала, прижимая к груди перевязанную левую лапу. На бинтах проступали желтые пятна не то гнили, не то гноя. Мух здесь, похоже, не было только по одной причине – Хромая их отгоняла.
Сан даже не вздрогнула. Она достала из сумки какие-то баночки, новые бинты, ножницы, начала аккуратно срезать повязку. На покрывало потекла коричневато-зеленая жидкость, приправленная белыми хлопьями. Сан небрежно стерла ее пальцем, а Ун еле-еле сдержал рвотный позыв. Страшно подумать, эту руку он хотел целовать при первой встрече! Нет уж. Слишком странная дама.
Он отвернулся от раненной полосатой, и на какой-то миг успел заметить обращенный на себя взгляд Хромой. Зверюга смотрела на него с пристальным удивлением, даже недоверием, и чесала правое ухо, потом опустила глаза, делая вид, что все время разглядывала землю, быстро обошла его, волоча ногу, и села рядом с Сан. Та уже заканчивала накладывать новую повязку, ворча негромко:
– Отец думает, что если он тридцать лет проработал, так все знает. Упертый старик. Ничего он не понимает. А я ее вылечу.
Хромая полосатая кивнула, как будто что-то поняла. Ун предпочел промолчать. В этом случае он бы поставил на доктора Рата.
Глава XXIII
В коридоре перед оружейной образовалось настоящее столпотворение, и Ун почти с боем протиснулся к зарешеченному окну. Он получил винтовку, подсумок с патронами, и даже не успел нигде расписаться, как его просто вытолкали ко входу. У самой двери кто-то крикнул:
– Быстрее, быстрее!
Ун покорно шагнул в ночь, и пошел в сторону неровного построения, тянувшегося вдоль аллеи жилого блока. Здесь собрались почти все солдаты корпуса, но сержанта Тура он заметил сразу. Не только из-за роста старшего, но и из-за какого-то неуместного спокойствия: рааны вокруг переминались с ноги на ногу, суетились, он же оставался неподвижен, как камень среди волн. Бойцы четырнадцатого патруля собрались тут же, рядом. Ун присоединился к ним, встав слева от зевающего Карапуза, и спросил его негромко:
– Что случилось?
– Да мне-то откуда знать, Пастушок?
«Понятно, перемирия у водопоя не получится», – подумал Ун, не стал больше задавать вопросы и посмотрел вверх. Фонари на алее едва-едва горели, и звезды в черном небе казались неисчислимыми. Они чем-то напоминали сержанта – тоже были слишком мирные и сонные для ночи внезапной тревоги. Буря бы подошла к случаю куда лучше.
– Ун? – Ун вздрогнул, когда темный силуэт сержанта Тура возник перед ним, заслонив собой полнеба, и приготовился выслушать приказ, а тот заговорил в своем размеренном, совершенно не приказном тоне. И, разумеется, заговорил именно о том, о чем Ун предпочел бы не слышать: – Вольно, вольно... Скажи, доктор Сан о чем-нибудь тебя просила? Все нормально? Ей нужна еще какая-нибудь помощь? Ну, ей и ветеринарному корпусу?
Уна словно облили помоями. Опять. Он чувствовал, как Карапуз, а с ним и остальной четырнадцатый патруль косятся на него, и знал, что лица их растягиваются в омерзительных и очень довольных улыбках. «Мы жалкие, тупые корпусники, – говорили эти улыбки, – но нас никто в рабы не отдавал. А ты теперь мальчик на побегушках».
– Госпожа Сан ни о чем не просила.
«Я ответил и хватит», – умоляюще подумал Ун, но на простоватом лице сержанта отражались все его намерения: он прямо сейчас решал, какой унизительный вопрос задать следующим. Что-нибудь вроде: «А что ты делаешь в зверинце, рядовой Ун? Подтираешь полосатым зады или кормишь их с ложечки?». И он спросил бы об этом, не чтобы унизить, а чтобы просто узнать побольше о делах Сан, но не успел. На аллею вылетел капитан Нот, и Ун не мог вспомнить, когда еще был так рад ему. Сержант же тяжело вздохнул и вернулся на свое место.
Капитан ругался и пытался на ходу заправить рубашку – край ее все топорщился из-под пояса.
– Заткнулись!
Все замолчали, кажется, даже комары притихли.
– С первого по десятый патрули на стену. Рассредоточиться, смотреть в поле и в лес. Любое движение чего-то крупнее собаки – немедленно докладывать мне. Не стрелять и языками не чесать! Никаких прожекторов! Увижу, кто курит – будете жрать окурки, сволочи! Бегом!
Повторять приказ не пришлось, солдаты сорвались с места, никто ничего не сказал, хотя, наверняка, все думали об одном и том же: что они должны были заметить? Да и как? Ун бывал в ночных дежурствах не раз, и знал, что даже в полнолуние лес, если смотреть сверху, со сторожевой вышки, походил на черное, непроглядное море. Когда верхушки деревьев вдруг начинали покачиваться, шуршали, сложно было понять, взлетела ли это сова, пропрыгал ли какой-то зверек или подул одинокий ветер, запутавшись в ветках. А пытаться понять, что происходило у самой земли – вовсе пустая затея.