Ун заставил себя посмотреть вверх, начал выискивать созвездия. Вот ведьма То, охотница Ами, тут же вечно не оставляющий ее Странник, хитрец и плут, привязавшийся к справедливой воительнице...
Он никогда не понимал, как и зачем предки разглядели там все эти фигуры. В тех трех звездах на севере опознали копье, а рядом с ним прыгающего кота, жабу и сотни прочих. Теперь же все стало так очевидно. Ему представился раан, сидящий в ночном дозоре в ветках скрюченной, старый ивы. Он кутается в колючий шерстяной плащ. Его голова тяжелеет, перед взором все двоится, и едва-едва получается сдерживать зевоту. Если он уснет, то будет наказан, но не придирчивым офицером. Нет, его наказанием станет смерть или плен. Он – единственный, кто может предупредить укрывшуюся в болоте деревеньку о подходе соренских работорговцев. Ему нельзя спать. И тогда он поднимает глаза к небу и начинает искать там героев, которые для него, безусловно, существуют, и в которых он ищет силу, и находит их – а вместе с ними и силуэты кота, жабы, копья и прочего. Всего того мира, который он знает и которым он ограничен.
– Открывай!
Ун открыл глаза, с ужасом поняв, что задремал стоя, выпрямился, повернулся. К счастью, это была не проверка. К нему быстро приближались двое – солдат и какая-то девушка, с необыкновенно длинными волосами.
– Птица, да что ты застыл? – спросил солдат с раздражением. – Не Птица, а курица, ты давай…
Не дойдя до Уна шагов десяти, солдат понял, что ошибся. На лице с единственным темным пятном на лбу в одно мгновение успели сменить друг друга испуг, удивление и возмущение.
– Пастушок? Ты что тут делаешь? Где Птица? – Ун теперь узнал его, это был рядовой не то из второго, не то из третьего патруля.
– Болеет.
– Тощий, балда, предупредили бы хоть, – фыркнул солдат, но без злобы, лицо его стало спокойным и даже неуместно веселым, он нагло сунул руки в карманы, – ладно, потом ему наподдам. Открывай.
Ун внимательно посмотрел на солдата и на девушку, которая все смущенно пряталась у него за спиной.
– Тебе надо расписаться в журнале посещений, а эта…
Ун замолчал, поняв всю глупость фразы, которую собирался сказать. Из-за солдата выглядывала, испуганно хлопая светлыми, почти белыми как луна, глазищами полосатая.
Почему она за пределами зверинца? Сбежала? Одна? Или были еще звери?
Рука потянулась к дубинке. Но солдат, кажется, совершенно ни о чем не волновался и негромко хохотнул.
– Какой журнал, дурила? Открывай, не видишь, надо зверюшку назад пустить, а то вон, помогала мне коробки на складе таскать и притомилась. Не стой ты. Занесло же тебя сегодня… Давай-давай!
Надо было поднять тревогу. Надо было кричать, звать на помощь, но Ун подошел к первой двери, выудил ключ из сумки на поясе, отпер замок, прошел через непроглядный черный коридор стены и открыл и вторую дверь. Полосатая прошмыгнула мимо него, прижимая к груди какой-то сверток, бегом пересекла пустую площадку и скрылась за домишками.
Когда он вернулся на пост, солдат уже ушел. Ун посмотрел в журнале страницу посещений. С семи вечера никто, кроме патрулей, в зверинец не заходил. Наверное, полосатую вывели уже ночью, возможно, в первую смену. Значит, Птица обо всем знал. А кто еще знал? И зачем это все?
Глупый вопрос. Он знал, зачем, и понимал, что именно тут происходило. Дело, разумеется, было вовсе не в коробках. Все очевидно, но в эту очевидность разум его отказывался верить.
Он чуть ли не упал на стул в будке, уперся ладонями в горящий лоб. Невозможно, чтобы раан, пусть даже и раан, мозгов которого хватало лишь на службу в корпусе безопасности, опустился до такого! Ун выпрямился, стукнувшись затылком о стену, но не заметил этого, пораженный неожиданной мыслью. А только лишь этот из второго патруля устраивал ночные походы в зверинец? Кто еще?
Ун хотел бы убедить себя, что не поднял тревогу, потому что был слишком удивлен, но правда заключалась в другом – в трусости. Когда он открывал двери, то еще не знал, но уже чувствовал, что пойти теперь против этого рядового – значит пойти против всех. Стать не просто неудобной помехой, которую стараются не замечать, если могут, а врагом. «Они все знают, – думал Ун, – и даже капитан».
Он почувствовал тошнотворный воздух северного зверинца. Увидел, как отец держит за лапу уродливого, кривого детеныша. И грива его – красное пятно среди угольной пыли, казалась огоньком. «Скотоложцы», – так, кажется, сказал отец.
Капитан Нот не мог, да и не хотел уследить за порядком на севере, а здесь, без должного внимания высших властей, и вовсе превратил свой зверинец в непонятно что.