Теперь не только от улыбки, но и от чувства освобождения не осталось ничего. Ун даже не подумал, что могут допросить и самого полосатого. Это был абсурд. Какая вера может быть зверю? Для него ведь и сама речь – неестественна. Да половина полосатых не понимает вообще, что они пищат! Сообразительность Хромой – большая редкость среди их породы.
Сан же не заметила его тревоги:
– Лука все равно отправят на север. Капитан упертый. Тут ничем не поможешь. Но пусть он хотя бы несколько дней побудет со своей семьей, – голос ее дрогнул. – Пусть запомнит своего ребенка. Я больше ничего не могу для них сделать.
Ун пожал плечами. Если бы теперь заговорил – то непременно обвинил Сан в чем-нибудь. А новая ссора тут ничем не поможет.
Они пошли в сторону жилых улиц. Ун боялся, что здесь будет много раанов – вечерние прогулки у работников зверинца были почти традицией, но сегодня все как будто решили спрятаться по домам, должно быть, отдыхали после проверки.
– Ничего, справимся, – Сан сделала широкий шаг, переступая через трещину на дорожке, – только вот есть одна неприятность. В зверинец я больше ходить не смогу.
Ун хотел рассмеяться, но обошелся одной только ироничной усмешкой. Никто не мог остановить Сан, если она хотела попасть к своим обожаемым полосатым.
– Не смешно, – Сан не улыбнулась, не потрясла кулаком и не изобразила разъяренную решительность. Она показалась Уну страшно уставшей. – Отец сегодня выпишет запрет. Меня больше за стену не пустят, пока он не передумает. Он и тебе хотел запретить мне помогать!
Хотел, но, похоже, не смог. Да Ун в такие чудеса уже и не верил.
– Я сказала ему, что провожу исследование и не могу прерывать его из-за каких-то там подозрений. И что ты и дальше будешь собирать для меня данные. Если Тур не прикажет, отец тебе ничего не запретит. А Тур не прикажет.
– Исследование? – с сомнением переспросил Ун.
– Ага, – она щелкнула по краю шляпы, – ты не бойся. Я что-нибудь придумаю. Про какую-нибудь заживляемость царапин или детскую вшивость. Еще не решила. Главное, ты сможешь быть моими руками и глазами. Я тебя всему научу.
Выдуманное исследование Уна не волновало. Он думал о другом. Если бы на месте капитана Нота был бы кто угодно еще, то он бы, может быть, и поверил, что полосатый просто где-то уснул. Но капитан Нот был капитаном Нотом. Он с легкостью прощал подчиненным их извращения, но не мог простить ни единого промаха, допущенного при высокой тайной комиссии. Что ему честь всей Империи! Капитана Нота волновали только собственные погоны. Наверняка, прямо сейчас он вытаскивал из полосатого слово за словом.
«Капитан уже все знает», – думал Ун, лежа на своей узкой койке и слушая, как храпит Столяр – его сосед по комнате. Странно только, что это капитан тянет и не позвал его еще вечером. Ждет утра? Или же подгадает свою месть к какому-то более удобному случаю?
Ун проворочался с бока на бок до самого рассвета. Иногда ему чудились шаги в общем коридоре, но это был только его страх. Никто не пришел за ним. «Неужели пронесло?» – он не знал, откуда взялась уверенность, что если его не позовут по поводу полосатого этой ночью, то уже не позовут никогда, но быстро понял, что это наивное детское чувство было глубоко ошибочным.
Он пошел к Сан рано, небо еще только-только сбрасывало черную шкуру, и у столовой его окликнул сержант Тур. С ним был Птица, очень исхудавший после болезни.
– Хорошо, что мы тебя встретили. Пойдешь с нами, – сказал старший, – меня вызвал капитан. В зверинце что-то случилось, еще одна пара рук лишней не будет.
«Там просто протекла труба», – уговаривал себя Ун, но когда заметил возле будки дежурного знакомую тяжелую фигуры, не сдержался и медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы.
– Быстро ты, Тур! – капитан Нот улыбался. – Пойдем, посмотрим, что же там случилось.
Ун был уверен, что капитан и так все знает. Снова повеяло затхлым шахтовым воздухом, пальцы сжались вокруг невидимой рукояти кирки. Капитан Нот будет держать полосатого за шкирку и спросит его на зверином наречии: «Кто помог тебе спрятаться?». А потом зверь выпятит свою дрожащую от страха лапу...
«Сейчас признаваться уже поздно», – Уна не обманула деланная приветливость офицера. Снисхождения не будет. Если что-то и случилось с его гневом за прошедшие часы – так только одно: он настоялся, загустел, стал еще более ядовитым.
Они миновали пять тихих, спящих квадратов, свернули ближе к стене. Иногда из той или другой лачуги выглядывал какой-нибудь ранний полосатый – до общей побудки оставался целый час – но тут же прятался. Тишина зверинца была не сонной, она давила на виски хуже любого шума. Звери чувствовали, что что-то не так. Будь они собаками, так, наверное, лаяли бы, сами не понимая почему.