— Каждому охотнику нужен трофей. Отвези это нашей девочке.
— Нашей девочке?
Он выпрямился и смерил меня расчетливым взглядом.
— Ты ведь не думал, что я пришел сюда ради справедливости и блага человечества?
Я рассмеялся. — Справедливо.
Наши мотивы были одинаковыми. Это я мог уважать.
— Не говори Кэйлин, — сказал Норт. — Думаю, она ждет, что мы будем героями.
— Не думаю, что наша девочка питает иллюзии насчет того, что мы хорошие люди.
Мы посмотрели друг на друга. Я поймал себя на мысли, что не против делить ее с ним. Обычно мне такое не свойственно, но я не мог придумать никого другого, кому доверил бы ее жизнь больше — кроме себя, конечно. Да, то, что он сделал с ней в «Логове», было полным пиздецом, но он позаботился о ней там, так что если моя девочка хотела его пощадить, я его пощажу.
— Похоже, она питает слабость к злодеям, — сухо заметил Норт.
— Я предпочитаю называть это антигероем, — сказал я, направляясь к двери.
— Забавно, я всегда говорю то же самое.
— Чисто, — сказал я.
— Принял, — ответил Гост. — Подрыв через три... два... один...
Мы с Нортом бежали трусцой сквозь деревья за пределами радиуса поражения, когда земля под нами задрожала. Гул нарастал, и, обернувшись, я увидел, как лес погружается в хаос: земля вздымалась и оседала. Это было на удивление незрелищно, и хотя сам взрыв занял секунды, земля продолжала оседать и рокотать еще несколько минут, оставив после себя гигантскую воронку. Мы прибежали в зону сбора, где кипела активность: медики оказывали помощь как спасенным жертвам, так и нашим людям.
— Тебе бы показаться врачу, — сказал я Норту. Его лицо представляло собой кровавое месиво, но не похоже было, что повреждения серьезные.
— Надеюсь, это не испортит мою красоту, — сказал он, подмигнув мне, и неспешно удалился.
Я стоял посреди оживленной зоны сбора, и меня накрыло чувство облегчения. А вместе с ним пришла и ноющая боль от моих собственных ран. Ничего серьезного, просто несколько порезов и царапин. Завтра тело будет болеть везде, но этого следовало ожидать, и в этом не было ничего такого, чего бы я не смог вынести.
Всё закончилось.
«Логова» больше нет.
Купер мертв.
И всё, чего я хотел, — это увидеть Кэйлин.
39
ГРЭМ
ОДИН МЕСЯЦ СПУСТЯ
Когда я проник в студию Кэйлин, то был поражен огромным количеством картин. Я бродил по комнате, разглядывая их все. Я нашел те, что были написаны наспех, и у меня возникло чувство, что она пыталась выплеснуть свои эмоции как можно быстрее. А были и другие, выполненные скрупулезно. Каждая деталь была продумана. Настолько реалистичные, что они казались фотографиями. Ее двумя основными материалами были уголь и акриловые краски.
Большинство картин изображали лес или животных, но многие из них были на мрачные темы. Именно их я нашел спрятанными за остальными, стоящими в тени. Я знал, что она не хотела, чтобы их кто-нибудь видел, но не мог ничего с собой поделать: мое сердце екало от эмоциональных сцен, которые она изобразила. Одна из них заставила меня замереть как вкопанного; я вытащил ее и поставил впереди стопки. Отступил на шаг, чтобы рассмотреть ее, и вдруг почувствовал, что мне трудно дышать.
На ней была женщина, обнаженная, сжавшаяся в луже крови, свернувшаяся в комочек и крепко обхватившая руками свое избитое тело. Волосы падали ей на лицо, скрывая черты. В этом месте она намеренно сделала всё размытым, словно не хотела признавать в этой женщине себя. Из теней позади женщины тянулись из темноты несколько пар черных рук с когтями вместо пальцев. Я смотрел на нее до тех пор, пока не понял, что задыхаюсь, и мне пришлось отойти. Но это была не единственная подобная картина, которую я нашел. Там была целая коллекция того, что я могу описать только как автопортреты. На всех были женщины в разных стадиях глубокого и мрачного эмоционального потрясения.
Я отошел от них, и когда обернулся, что-то в другом конце комнаты привлекло мое внимание. Я подошел ближе, и на моих губах заиграла улыбка. Это была большая картина с медведем, стоящим в реке с рыбой в зубах. Она была настолько реалистичной и детализированной, словно я смотрел на фотографию. Она висела на стене, и я заметил приколотую рядом маленькую бирку. Присмотревшись, я не сдержал легкого смешка.
«Медвежий фруктовый лед» — так называлась картина.
Я посмотрел на следующую картину, висевшую рядом, и мое сердце остановилось. Она была не такой большой, вдвое меньше, но от этого казалась лишь более интимной. Это была картина с обнаженной Кэйлин в реке. Сцена была в точности такой, какой я ее запомнил. Она стояла вполуоборот, так что я мог видеть изгиб ее груди под рукой. Вода доходила ей только до бедер, открывая восхитительный вид на ее задницу, и она смотрела на меня таким взглядом, от которого мой член дернулся в штанах. Я почувствовал то же самое, что и в тот день, когда увидел ее. Картина была настолько реалистичной — вплоть до сверкающих капель воды, падающих с мокрых волос и скользящих по телу, до кокетливой, полукривой улыбки, играющей на ее лице. Мне хотелось прикоснуться к ней. Казалось, сделай я это, я бы почувствовал ее мягкую кожу, и моя рука стала бы влажной. Я посмотрел на бирку рядом.