Подразделения пластунов, принимавшие участие во всех войнах Империи, были многократно отмечены самыми высокими наградами. Например, 2-й Кубанский пластунский батальон получил Георгиевское знамя с надписью «За примерное отличие при обороне Севастополя 1854 и 1855 годов». А 6-й Кубанский пластунский батальон за сражение в Сарыкамыше в январе 1915 года получил право на ношение вензеля императора. Тогда, не сделав ни единого выстрела, пластуны смогли проникнуть в расположение турецких войск и устроить там настоящую резню.
И хотя к концу XIX века старинная кастовость пластунов начала размываться, дед – герой обороны Севастополя и отец – георгиевский кавалер за Шипку воспитывали Степана так, чтобы не вздумалось опозорить честь рода. Степан семью не позорил, служил справно, в чинах рос и на первую свою войну – русско-японскую – отправился подъесаулом в составе 2-й Кубанской пластунской бригады. Прекрасная выучка и острый ум позволили Степану Ерофеевичу не только получить орден Св. Георгия 4-й степени, но и выжить. Даже несмотря на то, что до конца войны Щербин, уже есаул, пытался выполнять наложенные на него обязанности по координации разведывательной деятельности всей бригады.
По роду своей деятельности ему приходилось взаимодействовать с большим количеством офицеров, от гвардии до флота, многие из них поразили его своими шапкозакидательскими настроениями и, мягко говоря, слабой компетенцией. Причём количество таких "блаженных идиотов", как Щербин стал называть их про себя, росло прямо пропорционально расстоянию между штабом, в котором служил "блаженный", и неприятелем. Насмотревшись на творившийся в штабах бардак, домой Степан Ерофеевич приехал без единой царапины, но с твёрдым убеждением, что эта война превратилась в кровавый вшивый фарс прежде всего из-за недостаточной выучки офицерского корпуса.
О чём он и написал рапорт на имя военного министра Александра Фёдоровича Редигера, приложив нелицеприятные описания поступков и откровенно глупых решений конкретных офицеров. Думал ли он о последствиях? Думал, но напугать карьерными неприятностями человека, у которого на руках умирали его боевые товарищи, непросто. С детства знающий, что личное благополучие ничто в сравнении с благополучием Отечества, он не мог не попытаться указать власти на её ошибки.
Власть не стала раздувать скандал, а просто выкинула его с военной службы с диагнозом, позволяющим при желании законопатить больного в сумасшедший дом.
Уставший от войны и смертей Степан не очень расстроился, всё-таки награды и чин у него отобрать не посмели, и вплотную занялся воспитанием детей.
На первую империалистическую он попал осенью 1916 года добровольцем. Сыновья ушли по призыву раньше отца: один осенью 14-го года, второй весной 16-го. Живы ли они сейчас или сгинули в огненном лихолетье, Пласт не знал. Последний раз они виделись на Рождество нового 1917 года, чудом сумев собраться вместе в родительском доме.
Принимая во внимание его боевой опыт, нехватку кадров и некоторые обстоятельства его отставки, как выразился писарь, ему предложили чин поручика и должность командира нестроевой роты. Хотел ли писарь унизить боевого офицера по велению своей подленькой душонки или по приказу начальства, Пласт уже никогда не узнает. Но видя, как выпучиваются глаза и отвисает челюсть бюрократа, понявшего, что георгиевский кавалер без скандала принимает это воистину щедрое предложение, Степан Ерофеевич получил полное моральное удовлетворение. А секрет спокойствия теперь уже поручика Щербина был прост: ещё с прошлой войны он запомнил простое правило: чем дальше от фронта, тем больше "блаженных идиотов". Так что ничего удивительного в том, что сразу по прибытии во 2-ю пограничную Заамурскую пехотную дивизию он получил предложение возглавить дивизионных разведчиков, а также взять на себя обработку сведений, поступающих от войсковой, инженерной и артиллерийской разведок. Ну и допросы пленных, само собой. "Ну Степан Ерофеевич! Дорогой! Ну кто лучше Вас справится-то?!" – риторически восклицал командир дивизии.