В три скачка преодолев разделяющие их расстояние, заведующий навис над Пластом:
– Ты как рыбу чистишь, бестолочь?! Это же хариус, а не плотва, ты знаешь, сколько он стоит, дурья твоя башка?!
Сокур наклонился и достал из таза жирную килограммовую тушку хариуса.
– Ты видишь, что ты сделал, жопорукий?!
– Не нравится – сам чисть, а мы посмотрим, жопорукий ты или головожопый.
Смысл сказанных спокойным тоном слов даже не сразу дошёл до заведующего. Разумеется, начальство ещё и не так выражалось, оценивая его умственные способности и моральные качества, но то начальство. А тут на кухне его столовой!.. Тут-то он начальник! Мозг отказывался понимать.
– Что?.. Что ты сказал?!
– Говорю, сам ты дурак, а я...
Тут уж мозг воспринял всё как надо. Холоп посмел перечить! Бунт! В группу мышц локтевого сустава был послан пакет команд, и рука с зажатой в кулаке рыбой начала распрямляться в локте с тем расчётом, чтобы в конечной точке траектории хариус соприкоснулся с лицом возмутителя спокойствия.
Только вот мозг Степана Ерофеевича был намного лучше натренирован принимать решения именно в таких стрессовых скоротечных ситуациях. И мышцы не один год учились реагировать на определённые сигналы нервной системы максимально быстро.
Со стороны смотрящих во все глаза кухонных работников всё произошло в один миг. Только «любимый» начальник стал поднимать руку, чтобы ткнуть хариусом в лицо их добровольному помощнику (сравнительно безобидное чудачество, которое многие испытали на себе), как тот сам ткнул Петра Никаноровича ребром тёрки в шею.
Не вставая с табурета, Пласт посмотрел на замерших работников. Увидел повёрнутые к нему лица и застывшую на них смесь ужаса и восторга и, пожалуй, злорадство. Вздохнул.
– Убил? – с какой-то странной интонацией спросила повариха.
– Да нет. Очухается, горазд он у вас орать, вот и притомился.
– Спасибо.
И опять почудилось Степану Тимофеевичу, что благодарит она не за то, что жизнь сохранил, а за то, что чуть не убил. Хотя чего странного-то, видно же – дерьмо, а не человек.
– А сколько он так пролежит в беспамятстве? – опять спросила повариха.
– Да не волнуйтесь, бабоньки, через полчасика оклемается.
– Да чтоб он издох, ирод, век бы его не видеть, паскудину, – в разговор вступила дородная тётка, которая до этого передала Пласту тёрку.
– Хм, ну, девоньки, век я вам не обещаю, но, думаю, сегодня он вам больше мешать не будет.
– Опять ударишь?
– Зачем? Просто попрошу, начальничек у вас человек тонкой душевной организации, думаю, он мне не откажет.
– Дядька Степан, а как ты его ловко-то тёркой, – молодой парень, чистивший до этого грибы, выглянул из-за крупной кухарки. – А я и не знал, что тёркой драться можно…
– А чего ж нельзя-то, умеючи вот и рыбой можно.
– А вы умеете, да? Вы красный командир, да?
– Так, Яков, хорош языком молоть! Почистил грибы? Обжаривай и сметаны не жалей.
– Глаш, давай форель сделаем по-анжуйски с нашим соусом и котлетки.
– А давай, Шур. Пусть этот гусь с Москвы пальцы пооткусывает! Так, Нюрка, вот тебе фарш. Шур, третьей рыбой хариус?
– Не, у нас там минога есть, её берите.
– Яков, слышал? Как грибы обжаришь, тащи её сюды.
– Ой! – всплеснула руками Глаша, – Степан, уж извините, не знаю, как по батюшке, вы, наверное, есть хотите!
– Ерофеевич, но лучше так и зовите – Степан. А кормить не надо, не голодный я.
– Да как не голодный, вы же с утра тут не емши, я видела!
– Ничего страшного, у меня и хлеб есть, и сало.
– Степан Ерофеевич, яишенку, а? Я мигом.
– Ох, Глаша опасная ты женщина, ну давай. Подкрепиться никогда не помешает.
Огромная сковородка с глазуньей, жареной на сале, ещё шкворчащая, с позолоченными колечками лука, и помидорный салатик с кубиками брынзы возникли как по волшебству. А всё это великолепие завершала большая кружка кваса и краюха свежего хлеба.