Четвертого мая тысяча восемьсот сорок седьмого года все это увидел перед собой стоявший у дороги одинокий путник. По виду он мог бы сойти за духа или за демона этих мест. С первого взгляда трудно было определить, сколько ему лет — под сорок или под шестьдесят. Желтая, пергаментная кожа туго обтягивала кости его худого, изможденного лица; в длинных темных волосах и бороде серебрилась сильная проседь; запавшие глаза горели неестественным блеском, а рука, сжимавшая ружье, напоминала кисть скелета. Чтобы устоять на ногах, ему приходилось опираться на ружье, хотя, судя по высокому росту и могучему сложению, он должен был обладать крепким, выносливым организмом; впрочем, его заострившееся лицо и одежда, мешком висевшая на его высохшем теле, ясно говорили, почему он выглядит немощным стариком. Он умирал — умирал от голода и жажды.
Напрягая последние силы, он спустился в лощину, потом одолел подъем в тщетной надежде найти здесь, на равнине, хоть каплю влаги, но увидел перед собой лишь Соляную пустыню и далекую цепь неприступных гор. И нигде ни дерева, ни кустика, ни признака воды! В этом необозримом пространстве для него не было ни проблеска надежды.
Диким, растерянным взглядом он посмотрел на север, восток и запад и понял, что его скитаниям пришел конец, — здесь, на голой скале, ему придется встретить свою смерть. «Не все ли равно, здесь или на пуховой постели лет через двадцать пять», — пробормотал он, садясь в тень возле большого валуна.
Но прежде чем усесться, он положил на землю ненужное теперь ружье и большой узел, завернутый в серую шаль, который он нес, перекинув через правое плечо. Узел был, очевидно, слишком для него тяжел: спустив с плеча, он не удержал его в руках и уронил на землю. Тотчас раздался жалобный крик, и из-под серой шали высунулись сначала маленькое испуганное личико с блестящими карими глазами, потом два грязных пухлых кулачка.
— Ты меня ушиб! — сердито произнес детский голосок.
— Правда? — виновато отозвался путник. — Прости, я нечаянно.
Он развязал шаль и извлек из нее хорошенькую девочку лет пяти, в изящных туфельках, нарядном розовом платьице и полотняном переднике; все это свидетельствовало о том, что ее одевала заботливая мать. Лицо девочки побледнело и осунулось, но, судя по крепким ножкам и ручкам, ей пришлось вытерпеть меньше лишений, чем ее спутнику.
— Тебе больно? — забеспокоился он, глядя, как девочка, запустив пальцы в спутанные золотистые кудряшки, потирает затылок.
— Поцелуй, и все пройдет, — важно сказала она, подставляя ему ушибленное место. — Так всегда делает мама. А где моя мама?
— Она ушла. Думаю, ты скоро ее увидишь.
— Ушла? — переспросила девочка. — Как же это она не сказала «до свиданья»? Она всегда прощалась, когда уходила к тете пить чай, а теперь ее нет целых три дня. Ужасно пить хочется, правда? Нет ли здесь воды или чего-нибудь поесть?
— Ничего тут нет, дорогая. Потерпи немножко, и все будет хорошо. Положи сюда голову, тебе станет лучше. Нелегко говорить, когда губы сухи, как бумага, но уж лучше я тебе скажу все, как есть. Что это у тебя?
— Смотри, какие красивые! Какие чудесные! — восторженно сказала девочка, подняв два блестящих кусочка слюды. — Когда вернемся домой, я подарю их братцу Бобу.
— Скоро ты увидишь много вещей куда красивее этих, — твердо ответил ее спутник. — Ты только немножко потерпи. Вот что я хотел тебе сказать — ты помнишь, как мы ушли с реки?
— Помню.
— Понимаешь, мы думали, что скоро придем к другой реке. Не знаю, что нас подвело — компас ли, карта или что другое, — только мы сбились с дороги. Вода наша вся вышла, сберегли мы каплю для вас, детишек, и… и…
— И тебе нечем было умыться? — серьезным тоном перебила девочка, глядя в его грустное лицо.
— Да, и попить было нечего. Ну вот, сначала умер мистер Бендер, потом индеец Пит, а за ним — миссис Мак-Грегор, Джонни Хоунс и, наконец, твоя мама.
— Мама тоже умерла! — воскликнула девочка и, закрыв лицо передничком, горько заплакала.
— Да, малышка, все умерли, кроме нас с тобой. Тогда я решил поглядеть, нет ли воды в этой стороне, взвалил тебя на плечи, и мы двинулись дальше. А тут оказалось еще хуже. И нам теперь и вовсе не на что надеяться.