– Какая? – поинтересовалась Нина, намыливая руки.
– Необыкновенная. Решительная, сильная, смелая. Прекрасная! Нина, может, простишь меня, и мы…
– Так легко бросишь Юлю?
– Да, я неидеален, – согласился Костя. – Но, Нина, послушай, этот… Ладыгин… он же не видел тебя.
– Ты сам только что сказал, что я прекрасна. В чем же дело? – она вытерла руки и вышла в коридор.
Костя догнал ее:
– Нина, ну… я не буквально, а в переносном смысле. То есть, я имел в виду не внешность. Вряд ли он сможет тебя оценить. Какой-то моряк.
– Речник.
– Что это меняет? Если он увидит тебя…
Нина остановилась, пораженная его формулировкой. Теперь ей стало по-настоящему страшно.
– Вот именно. Если, – повторила она.
Костя ответил ей уверенно и деловито:
– Ты что, сомневаешься? Все прошло отлично.
Его слова услышал подошедший к ним Добров.
– Это обнадеживает, – сказал он. – Но радоваться, конечно, рано.
Нина не радовалась. Страх не отпускал, а все возрастал. Она еле добралась до своего кабинета, машинально села за стол, глядя прямо перед собой.
Сумасшедшая! Как она могла решиться на такое? А папа? Опытный, мудрый папа. Как он мог ей разрешить? Какими аргументами она его убедила? Подумаешь, смогла испечь пирог. Глупо! Тем более, что…
– А ведь пирог получился не сразу, – в ужасе произнесла Нина и прижала к вискам похолодевшие пальцы, пытаясь хоть немного успокоиться.
* * *
Нина шла по коридору за Добровым в таком волнении, что еле держалась на ногах.
– Папа, не понимаю, как ты мог разрешить мне эту авантюру.
– Поздно, – ответил Добров.
– Как поздно? – еще сильнее разволновалась Нина. – Ты что-то знаешь?
– Бояться, говорю, уже поздно, – пояснил Добров.
У палаты Егора Нина остановилась.
– Иди один. Я не могу. Мне страшно.
Добров укоризненно посмотрел на нее и неодобрительно покачал головой. Вошел в палату. Нина осталась у двери.
Подошла санитарка, стала старательно тереть тряпкой идеально чистый подоконник.
– Что дрожишь? – спросила она у Нины.
– Сейчас будет ясно, видит мой больной или нет.
Санитарка вздохнула.
Открылась дверь палаты. Нина вздрогнула.
Добров подошел к ней, серьезный, строгий. Она смотрела с отчаянным вопросом в глазах, но спрашивать вслух не решалась.
– Как ты сказала? Авантюра? – спросил Добров.
Нина кивнула, похолодев.
24. Противоречивые чувства
Добров обнял ее:
– Поздравляю с успехом! Милый ты мой хирург! Он видит. Пойдешь к нему?
Она машинально кивнула. Главврач, окрыленный успехом уникальной операции, направился в свой кабинет. Прорыв! А то, что этот прорыв совершила его дочь, наполняло его еще и отцовской гордостью.
– Нина… – подошла к ней санитарка.
Но Нина не замечала ее, вся во власти противоречивых чувств. Радость и гордость врача, справившегося со сложнейшей операцией – и отчаяние некрасивой женщины. Сейчас Егор ее увидит и в ужасе отшатнется.
– Я говорю, причесалась бы. Нин, слышишь меня? – теребила ее санитарка.
Нина внимательно посмотрела на нее и кивнула:
– Обязательно.
* * *
В умывальной комнате Нина смыла тушь с ресниц и помаду с губ, вытерлась, посмотрелась в зеркало. Натянула белую шапочку так, чтобы она полностью закрыла волосы. Снова изучающе глянула в зеркало. Этого ей показалось недостаточно. Последний штрих – Нина высвободила из-под шапочки уши.
Санитарка, увидев Нину – без грамма косметики, с забавно торчащими из-под шапочки ушами, всплеснула руками и бросилась к двери палаты.
– С ума сошла! Не пущу! – громко заявила она, перегораживая собой вход в палату.
– Все правильно, теть Кать, – сказала Нина, грустно глядя на санитарку. – Чтоб уж наверняка.