– Доброе утро. Уже завтракаете?
Услышав ее голос, Егор оживился:
– Ниночка! Угощайся. Оладушки – объеденье. Алена напекла. Каждое утро – то пироги, то оладушки. Закормила совсем.
– Спасибо, дома позавтракаю, – строго произнесла Нина, которой почему-то совершенно не нравилось присутствие в жизни этого симпатичного человека миловидной жены Алены и дочки. – Мое дежурство кончается. Не забудьте навести порядок до обхода.
Коля согласно промычал с набитым ртом.
– Ладыгин, вас это тоже касается, – сказала она, не в состоянии вот так просто повернуться и уйти. Хотелось еще хоть немного побыть здесь, рядом с ним.
– Так официально, по фамилии, на «вы», – огорченно произнес Егор. – После того, как мы вместе провели ночь…
Коля слегка подавился оладушком, закашлялся. Нина вспыхнула, не зная, что ответить и нужно ли вообще отвечать.
– Нина, а вы какие пироги печете? – дружелюбно поинтересовался Егор.
– Я, вообще-то, училась на хирурга, – сообщила она.
– А что, хирургам печь нельзя? – искренне удивился Егор.
– Наверное, надо пальцы беречь, – вмешался Коля. – У меня друган на скрипке играл. Его мама ему все запрещала: чтобы пальцы не испортить.
Нина с нежностью смотрела на Егора, неловко обращающегося с кружкой и оладьями. Все равно он ее не видит, а Коле нет дела до ее взглядов. Ей было так хорошо здесь, в восьмой палате. Домой, точнее, в съемную квартирку, уходить не хотелось.
11. «Вывалишься – подберем»
Домой она все же пришла. Вошла в комнату, устало опустилась на диван, вытянув ноги и не в силах даже пошевелиться.
– Валечка, сделай мне, пожалуйста, чаю! – сказала она, вспоминая свою жизнь в родительском доме. – Где же ты, Валечка, – вздохнула она.
Раздался резкий звонок в дверь.
Нина вздрогнула от неожиданности. Оказывается, у нее еще остались силы встать с дивана и подойти к двери.
– Кто там? – осторожно спросила она.
– Я! Кто еще! – послышался недовольный хриплый голос.
Нина открыла дверь. Старик по-хозяйски прошел в комнату, Нина пошла за ним следом.
– Почему окно не вымыла? Грязное какое! – выговаривал старик, тыча своей тростью в направлении окна. – Соседи стыдят. Пустил, говорят, какую-то неряху, окно помыть ленится.
– Какое окно? – ужаснулась Нина. – Я только что с ночного дежурства. С ног валюсь! Отдохну и вымою. Потом.
– Никаких потом. Сначала вымой, а то мне на улицу выйти нельзя, перед соседями стыдно, – твердил старик.
– Поймите, я устала! – пыталась втолковать ему Нина. – У меня голова кружится. А если я вывалюсь?
– Вывалишься – подберем. Всего-то делов, второй этаж. Тут у нас одна с четвертого вывалилась, и ничего. Встала и домывать пошла. Подумаешь, напугала. «Вывалюсь!»
Старик направился к выходу, стуча тростью и недовольно бурча.
Нина нашла в ванной ведро и тряпку, набрала в ведро воды, надела хирургические перчатки и приступила к мытью окна.
– Для чего я училась на хирурга? Зачем стажировалась в Германии? – приговаривала она, изливая свое возмущение. – Чтобы мыть какие-то дурацкие окна… Вымою – и уеду! Чтобы не говорили, что неряха. Сверкать будет. Папа, папа, ты был прав, тетя Катя, ты была права. Чужие углы, чужие люди. Чужие окна! Домой, домой…
Нина влезла на подоконник и замерла, потрясенная открывшимся ей видом из окна. Вдалеке переливалась широкая водная гладь – река.
Зачарованно глядя на прекрасную реку, Нина забыла о своих неприятностях и желании уехать.
Нина крепко спала на диване, даже не сняв перчаток. Через чисто вымытое окно прямо ей в лицо светило солнце.
* * *
Вечером она пошла гулять к реке – широкой, судоходной, любовалась, примирившись с тем, что оказалась в этом городе. Стоило ехать хотя бы ради таких впечатлений.