– Вот что, – обратилась Деви Аю к другой своей соседке, – они, должно быть, ничего не понимают: два чужих народа их землю не поделили.
Ехали они, казалось, вечность; путь их лежал к тюрьме в западной части небольшой дельты реки Ренганис. До сих пор там держали лишь настоящих преступников – убийц, насильников, политзаключенных, в основном коммунистов, ждавших отправки в Бовен-Дигул. Женщины изнемогали под палящим тропическим солнцем – без зонтиков, без воды. На середине пути грузовик остановился; радиатор охладили водой, а людям напиться не дали.
Деви Аю, устав сидеть крючком и глядеть на дорогу, отвернулась, облокотилась о борт кузова и, вглядевшись в толпу, узнала многих – соседок, школьных подруг. Голландцы жили тесным кружком. Дети почти каждый день купались вместе в заливе. Молодежь встречалась в танцзале, кино и на представлениях комиков, взрослые – в клубе. Деви Аю увидела подруг. Обменялись горькими улыбками, а одна в шутку спросила у Деви Аю:
– Ну, как дела?
Деви Аю горячо ответила:
– Хуже не бывает. Нас везут в лагерь.
Это всех чуточку развеселило.
Звали шутницу Дженни. Раньше они вместе ездили на пляж – плавали на старой автомобильной камере, что хранилась у Деви Аю в машине. Счастливое было время, до того как грянула война. Молодые парни стояли у воды, а старики устраивались под зонтиками на песке, попыхивая трубками, и глазели на девушек в купальниках. Знала Деви Аю и то, чем занимаются они в раздевалке. Да и раздевалка – одно название: закуток у ручья чуть в стороне от пляжа, отгороженный бамбуковыми циновками. Женская и мужская половины были разделены, но Деви Аю часто замечала, как сквозь щели в циновке кто-то подглядывает. В ответ она, тоже глядя в щель, кричала: “Ой, ну у тебя и фитюлька – смех один!” Парни обычно в ужасе разбегались.
Иногда купальщиков обращал в бегство акулий плавник, но акулы ни разу ни на кого не нападали. Халимундская бухта была мелководной, и обычно хищники уплывали обратно в море. Бывало, акулы помельче запутывались в рыболовных сетях, но рыбаки всякий раз их выпускали: принести домой акулу – к несчастью. Боялись здесь не только акул: ближе к устью реки водились крокодилы, и людьми они не брезговали.
Теперь в заливе с ласковыми волнами плещутся туземные ребятишки – босоногие, вечно чумазые, раньше они всегда уступали место, когда купались юные леди и джентльмены. Интересно, в лагере есть где поплавать? – подумала Деви Аю.
– Молитесь, чтобы мы не наткнулись на крокодила, – сказала немолодая женщина с ребенком на руках.
И верно, на пути к тюрьме, расположенной на острове в дельте, их ждала переправа. После тяжелой дороги остановились у воды. Японские солдаты сновали по берегу, что-то крича на своем языке, никому из женщин не понятном.
Всех погрузили на паром, где было еще страшнее, чем на грузовике, – того и гляди перевернется, а река кишит крокодилами, и вплавь от них не уйти. Паром двигался невыносимо медленно, петляя, чтобы не становиться носом против течения. Из трубы вырывались черные хлопья дыма. Взлетали спугнутые цапли, устремляясь к мелководью, однако здешних красот никто не замечал; наконец показалось из-за кустов старинное здание – судя по всему, его освободили специально для военнопленных. Это был Блоденкамп, тюрьма с кровавой историей, даже матерым преступникам внушавшая ужас. Отсюда не сбежишь, разве что можешь быстрее крокодилов переплыть реку шириной в милю.
Когда паром причалил, японцы с криками согнали женщин на берег. Поднялся переполох, заплакали дети; полетел в реку чемодан, а его хозяйка вымокла, пытаясь достать имущество; упал в лужу чей-то матрас, а под конец в толчее затоптали ребенка, отбившегося от матери. Пленных повели в тюрьму через железные ворота с часовыми, потом другие, третьи. Перед входом выстроились они в очередь у стола, где сидели двое японцев с каким-то списком. Рядом стояла корзина для денег и ценностей. Кое-кто из женщин уже снимал украшения и бросал в корзину.
– Живей, пока вас не обыскали, – пригрозил на чистом малайском один из солдат.