Это был, наверное, лучший вечер в моей жизни.
Между нами что-то зарождалось, и теперь это стало очевидным - можно было признаться в этом факте самому себе, не боясь спугнуть удачу. Мы шли и болтали о всякой всячине, и мне было интересно узнать о Лере все, даже самый незначительный факт. Что она не любит есть рыбу. Что она предпочитает итальянское кино французскому. Что в детстве она два раза сходила на хор, но ей там сказали, что у нее совершенно нет музыкального слуха.
-Это странно, - сказал я в ответ на последнее, - у тебя такой мелодичный голос... Тебе бы очень подошло петь в хоре. Солисткой.
-Чтобы у всего зала кровь из ушей пошла? -Лера рассмеялась.
-Чтобы они поняли, что такое красота, - серьезно ответил я.
В тот вечер я и в правду узнал о Лере много всего. Но самого главного, самого важного она не сказала.
Когда мы стояли у дверей ее подъезда, я думал о том, что вот, жаль, что время нельзя остановить по собственной прихоти, или хотя бы чуть-чуть замедлить его бег. Тогда жить было бы куда приятнее.
Из всех окон пятиэтажки, обращенных в нашу сторону, горело только одно.
-Это мои родители, - сказала Лера, - не спят. Волнуются.
Мы замерли друг перед другом, и каждый ждал от другого, что тот начнет прощаться первым.
-У тебя правда прекрасный голос, - сказал я, потому что не знал, что еще можно сказать в эту секунду, - и я буду рад слушать его завтра вечером во время нашей прогулки.
Через два дня я признался ей в любви.
Мы лежали на крыше пятиэтажки, и закатное солнце светило нам в глаза. До этого мы болтали без умолку, а теперь вот почему то - замолчали. Но молчание это не было неловким. Оно было наполнено ее дыханием, и стуком моего сердца, и всем тем, что между нами еще только было невысказанного. И я понял, что лучше момента может и не наступить.
-Так странно... - произнёс я.
-Что странно? - переспросила Лера.
-Я не знал тебя всего пару недель назад. А теперь вот даже страшно подумать, что я когда то жил без тебя. И как только я умудрялся? Даже представить не могу.
Я ждал что она что-нибудь ответит, или хотя бы засмеется своим замечательным смехом, но Лера молчала. И тогда я продолжил:
-Мне кажется, что когда тебя нет рядом, меня не существует. В такие секунды я не умираю, нет. Это что-то другое. Просто перестаю быть. А потом ты появляешься - и я снова обретаю смысл.
Я говорил тихо, едва шевеля губами. Звук моего неистово колотящегося сердца уж явно был громче.
-Что ты хочешь сказать этим? - так же тихо спросила Лера.
Черт, похоже она не очень рада моим откровениям. Ну что уж теперь. Раз начал - значит надо доводить до конца.
-Я люблю тебя.
Тишина.
У меня не хватало смелости посмотреть на Леру. Увидеть выражение ее лица.
-Ну и зря, - наконец, произнесла она.
-Почему же?
-Просто зря. Твоё сердце окажется разбито. И не по моей вине.
-У тебя кто-то есть?
-Да нет же... Просто... Лучше это не начинать. Я не хочу, чтобы в конце тебе было больно.
Я печально усмехнулся:
-В конце всегда бывает больно.
-Тогда стоит ли вообще начинать?
Я молчал, не зная, что ей на это ответить.
Лера сказала:
-Мне домой пора.
Конечно, ей было еще не пора. В прежние дни мы гуляли совсем допоздна. А теперь вот - детское время, а ей домой приспичило.
Но я ответил:
-Хорошо. Я тебя провожу.
Послушайте, в ее поступках никогда не было логики. Никогда не было хоть сколько-нибудь четкой, прослеживаемой линии поведения. Вот и сейчас, прежде чем спуститься обратно на верхнюю лестничную площадку пятиэтажки, Лера вдруг остановилась, и резко, на носках кроссовок развернулась ко мне лицом. Она шла впереди, а теперь вот - развернулась.
И поцеловала.
Как только я ощутил ее теплые мягкие губы, то понял, что все было не зря. В смысле, вообще все. Каждая секунда прожитая мной прежде; каждая секунда, которая вела меня сюда, на эту крышу, под это закатное солнце, к ней, к ее губам.
И казалось, что дальше уже не будет ничего. Что вот он - апогей моего существования. И что когда этот поцелуй закончится, останется только лечь и умереть со счастливой улыбкой на лице.
Прямо здесь. На этой крыше.
С тех пор я больше не приходил в это место. Никогда.
Лера оторвалась от моих губ. Я почувствовал, будто какая-то тонкая игла надломилась надвое. Мир вновь стал потихоньку обретать очертания.
-Ты ведь все еще хочешь проводить меня до дома? - спросила она. В ее голосе я услышал боль.