— А чего ж они тогда к нему ездят, — спросила я, — если знают, что он их терпеть не может?
— А надеются, что он передумает.
Короче, что бы я ни сказала, на все у Ленки имелся отрицательный ответ.
— Ну тогда я уже и не знаю, — сказала я. — Если ни у кого из твоих родственников нет никакого мотива, чтобы тебя убить, то, значит, и никаких покушений на твою жизнь быть не могло. А значит, все, что ты говоришь, это просто совпадения и нервы. Ничего другого я предположить не могу.
Я отвернулась к окну и уставилась на проплывающие мимо нас геометрически ровные, как по линейке расчерченные, разноцветные поля. Мы давно уже выехали за черту города и теперь колесили по предместью.
А предместье Парижа я люблю не меньше, чем сам Париж. Если в городе поражают красотой исторические здания и памятники архитектуры, то здесь совершенно умиляют своей самобытностью и ухоженностью небольшие деревеньки с белеными домиками под черепичными и мховыми крышами и аккуратно подстриженные лужайки, склоны и даже поля.
Здесь не встретишь и пяди брошенной, так сказать, «ничейной» земли, за которой никто бы не следил и не ухаживал. Все прибрано, скошено, вспахано. Везде чувствуется рука хозяина.
— Может, и совпадения, — прервав мои размышления, пробубнила себе под нос Ленка, — а может, и нет. Ну да ладно, поживем увидим.
Дом Лакуров располагался в довольно живописном месте на берегу небольшого озера. Правда, поначалу никакого дома я там не заметила. Всю перспективу с дороги закрывала буйно разросшаяся живая изгородь из тиса и граба.
— В этом озере Пьер разводит какую-то рыбу и сам же ее потом ловит, — со смехом сообщила мне Ленка. — Это у него рыбалкой называется.
Я посмотрела в сторону озера и задержала взгляд на привязанной у берега лодочке. Рядом с лодочкой стоял человек и, приложив козырьком руку ко лбу, смотрел в нашу сторону.
Неужели этот низкорослый крепыш простоватого вида и есть Ленкин муж? Я искоса глянула на школьную подругу.
— Сам, что ли, разводит? — спросила я, разглядывая не понравившегося мне крепыша возле лодки.
— Нет. Этим занимается садовник Марсель. Вон он возле лодки стоит и на нас пялится. Странный какой-то человек, не пойму я его. Смотрит на меня всегда как-то пристально и при этом молчит. Неприятно даже, честное слово.
Выходит, что дядька возле лодки был не Ленкиным мужем, а всего лишь садовником.
Но если в наличии имелся садовник, то значит, где-то должен был находиться сад и, разумеется, дом. Однако ни того ни другого я почему-то не наблюдала.
Возле озера выглядывал из кустов один какой-то небольшой одноэтажный домишко, но я никак не могла предположить, что это мог быть дом Пьера Лакура, богатого антиквара, наследство которого мы с таким энтузиазмом делили всю дорогу.
Я ожидала увидеть что-то более выдающееся и многоэтажное. У нас, например, в Подмосковье такой дом почти у каждого второго дачника.
Однако, как выяснилось, я сильно ошибалась. В Европе у многих обеспеченных и даже богатых людей дома снаружи частенько выглядят очень даже скромно. И если смотреть издалека, то вообще не подумаешь, что в этом доме живет зажиточная семья.
Это вам не наши новорусские дворцы на Рублево-Успенском шоссе, которые и за версту видно, как они к небу тянутся. Здесь традиции иные. Здесь не принято выпячиваться и стараться перещеголять соседа.
Здесь все разумно, практично, целесообразно и максимально удобно. Вот на удобство и комфорт европеец не поскупится. И если снаружи дом может выглядеть весьма и весьма скромно, то внутри он будет оборудован по последнему слову бытовой техники и с максимальным комфортом.
И дом Лакуров именно таким и был. При ближайшем рассмотрении было видно, что все это только кажущаяся простота. На самом же деле все было дорого и добротно, и каждая деталь отделки или меблировки дома отличалась качеством и красотой.
Дом мне сразу понравился. Он был красивым и уютным. И что самое главное, в нем присутствовала атмосфера. Это когда дом может что-то рассказать о своих хозяевах. То есть это был жилой дом, а не безликий выставочный вариант, оформленный в соответствии с последними рекомендациями мебельных каталогов.
Дверь нам открыла молодая девушка, которая, как я поняла, служила в доме прислугой или горничной, как ее на старый манер за глаза называла Ленка.
Звали девушку Люсиль, и она была квартеронкой, то есть один из ее предков — дед или бабка — был черный. Поэтому в жилах Люсиль на одну четверть текла негритянская кровь, что, кстати, чрезвычайно положительно сказалось на ее внешности. Люсиль была красивой девушкой. Просто очень красивой.