Не стоит обращать внимания ни на его тон, ни на вызывающий взгляд. Она пошла в наступление:
— У вас очень интересные работы. Хотя я, честно говоря, не все поняла. Сложные композиции.
— В искусстве, милая Ирина, гораздо важнее не понимать, а чувствовать.
— Но вы, наверное, что-то зашифровали в своих полотнах?
— Может быть. Но это не для всех. Чтобы понять мои работы, надо много чего знать. В основном историю. А также философию, психологию и многое другое. Я писал их для себя.
«Весьма самонадеянно, — подумала Ирина. — Изображает сложную натуру. Но работы-то выставил на всеобщее обозрение. В надежде, что оценят просто так, не понимая? Или думает, что здесь бродят толпами историки и философы? Впрочем, какая разница?»
— Стас! Можно мне вас так называть?
— Конечно.
— У меня к вам просьба. Может быть, банальная, но обещайте, что не откажете сразу.
— Можете не говорить, вы, разумеется, хотите, чтобы я написал ваш портрет. Угадал? — хитро прищурился он в ответ. И тут она подумала, что он далеко не молод. Лет на десять постарше ее.
— Разумеется. Вы догадливы.
— Это требует обсуждения…
— Простите… Вы должны это с кем-то согласовать? С третьим лицом? — спросила Ирина, подмешав в свой тон капельку яда и слегка приподняв брови. Ее начала раздражать его наглость. Чрезмерная, по ее мнению, для художника без имени.
— Не с лицом… С вашими финансовыми возможностями.
— Ах вот в чем дело! Я не могу сказать, что мои финансовые возможности неограниченны, но, думаю, мы с вами найдем устраивающий нас обоих вариант.
— Мой вариант такой… — он помедлил. — Простите, я не поинтересовался. Вы хотите большой портрет?
— По-моему, вы мастер больших полотен, поэтому портрет я хочу большой.
— Я просто художник. И, честно скажу: не люблю писать портреты. Но ваш сделаю. Вы сами знаете почему. Кроме того, я должен зарабатывать. Содержать мастерскую непросто.
— Ну вот и договорились. Сколько?
— Тысяча.
Ирина помолчала. Цена была великовата — с ее точки зрения. И с точки зрения любого, кто имел отношение к живописи. Художник без имени — кот в мешке. Остается надеяться, что его наглость имеет под собой основания. Переговариваясь, они стали медленно двигаться к выходу. Сразу бросилось в глаза, что трость нужна была Кричевскому не для имиджа. Передвигался, он с трудом, тяжело опираясь на палку, одна нога описывала приличный полукруг при каждом шаге, носок не отрывался от пола. Он, конечно, привык. Люди в зале на него не глазели. Всем становится неловко в присутствии калеки, и многие отводили глаза. А Ирина смотрела на его лицо. Куда делся горящий восторженный взгляд? Она с разочарованием отметила, что в его глазах вместо восхищения загорелся алчный огонек. Не ошиблась ли она в нем? Но на стенах висели его светящиеся картины, и она сказала:
— Я согласна.
— Только у меня условие, — заявил он, — надеюсь, речь идет не только о том, чтобы запечатлеть прекрасные черты?
— Не совсем поняла вас.
— Короче, я буду писать вас так, как хочу и как читаю нужным. Не понравится, не берите. Работа в таком случае останется у меня.
— А что, простите, уже были такие прецеденты?
— Пока нет. Но красивые женщины капризны, как известно.
— Надеюсь, ко мне это не относится.
— Посмотрим. Работать будем в моей мастерской. Я никуда не выезжаю, должен вас предупредить.
— Для меня это приемлемо.
— Сеансов пять-шесть.
— Согласна.
— Привезите несколько длинных платьев на выбор.
— Хорошо. Это все?
Он на нее давил, пытался лишить воли. «Еще немного, он заявит, что будет писать меня только обнаженной, и я тоже скажу: хорошо».
— Все. Когда приступим?
— Завтра. В три.
— Не в три. В двенадцать. Мне нужен естественный свет.
— Договорились. Адрес.
Распрощавшись с Кричевским, она постаралась покинуть выставку незаметно. Было такое чувство, что о сделке с ним не нужно знать до поры до времени ни Науму Марковичу, ни всем остальным. Как будто совершила она нечто не совсем приличное. И не могла она понять, почему остался у нее в душе такой осадок. В чем дело? Хотя и так ясно, что дело в этой странной личности, именуемой Стас Кричевский. Кто он? Талант? Гений? Просто шизофреник с художественными наклонностями?
Почему он так на нее смотрел? Непонятно. Не сальным взглядом самца, не восхищенным — художника, а непонятно каким. Ирина поежилась. Потом подумала, что он не воспринимается как калека. Совсем. Даже когда переваливается с боку на бок, тяжело опираясь на палку, непостижимым образом заставляет забыть о своем уродстве. Язык не повернулся бы назвать его инвалидом или калекой. Он был самодостаточен и суперуверен в себе, как ни один здоровый человек.