Эти мысли не покидали ее до того самого момента, пока не пришла пора ехать позировать. Она пыталась переключиться, но не могла. А мужу ничего не сказала, оправдавшись перед собой тем, что портрет будет сюрпризом. И — кто знает? Может быть, у него получится нечто такое, что приносит художнику славу.
Она забыла про платья. И чуть не опоздала, перерыв весь свой гардероб дрожащими руками. Длинных платьев у Ирины было немало. Слишком открытые — вечерние — она сразу отвергла, остальные в спешке упаковала и поехала в мастерскую.
Он открыл ей дверь в джинсах и бесформенной хламиде, перепачканной красками. Буркнул что-то неопределенное, отдаленно похожее на приветствие, и сразу грубо спросил:
— Вы привезли платья?
Этот тон не подходил к его взгляду, точно такому же, какой она поймала на себе в первый раз. То ли страстный, то ли чересчур внимательный… Не могла она понять.
Молча открыв сумку, она стала доставать оттуда свои наряды и оглядываться по сторонам: куда бы их положить? Мастерская была большой комнатой с очень высокими потолками, длинными окнами, на которых висели полуоткрытые жалюзи. Полумягкое покрытие, несколько стильных стульев и стеклянный столик. У стены стояла садовая скамейка. Вернее, лавка. Обыкновенная, каких много вдоль аллеек в парках. Облупленная, со следами темно-зеленой краски. А вдоль другой стены — картина, над которой он сейчас, видимо, работал. Почти пустое полотно.
Кричевский бесцеремонно перебирал ее платья, и в этом было что-то унизительное, неприятное для нее.
— Я сама, — сказала Ирина и стала разворачивать свои наряды. Он на них даже не посмотрел. Сразу выхватил серебристо-серое переливающееся платье и коротко бросил:
— Вот это.
Значит, его интересовал только цвет, и ничего больше. А открытое, закрытое, рукава и прочее — не важно. Можно было просто принести кусок ткани и накинуть на себя — и все. Так ей показалось.
Дав ей десять минут на переодевание, он вышел за дверь.
А вернувшись и бросив на нее короткий взгляд, сразу кивнул:
— То, что надо.
Стас менялся поминутно. Невозможно было за ним уследить. Рассеянный, раздраженный, сосредоточенный, просто злой, наглый, равнодушный, пренебрежительный, восхищенный — все это был он и почти одновременно. Он был многолик и непредсказуем. И — что самое главное — он был ей интересен. И не просто интересен. Ирину медленно, но верно затягивало в какой-то омут. Это было дико, глупо, нелепо, невозможно и смешно, наконец, но она ничего не могла поделать. Ощущая себя подопытным кроликом, человеком с парализованной волей, она по указанию Стаса села на дурацкую скамейку, положила на нее обе руки и застыла. Он бросал на нее короткие, как вспышки фотоаппарата, взгляды, и каждый раз она чувствовала себя голой и распятой на дурацкой скамейке. Ей было жутко и неловко. Но она не вставала и не уходила. И знала, что не уйдет ни за что. Через некоторое время у нее затекли руки. Он молчал, продолжая что-то чиркать на холсте, и она молчала, чувствуя, как неприятно заломило плечи.
— Можете расслабиться, Ирина. Руки опустите, — тон был неожиданно любезен. — А то решите, что я решил над вами поиздеваться.
— Спасибо, — отозвалась она. — Скучное это дело — позировать, оказывается. То есть трудное.
— Зато останетесь навечно во всем блеске своей красоты.
— Блеск красоты, — звучит как-то пошло из уст художника, — заметила она.
— Так сказалось. Вы действительно очень красивы. Но в портрете это не самое важное. Кроме красоты, у вас еще что-то есть. То, что нужно для портрета.
— Что именно?
— Ну… Я бы сказал так — загадка. Только какая — не знаю.
— Ничем не могу вам помочь, Стас. Мне кажется, я вполне обычна. Возможно, даже скучна.
— Кокетничаете? Я художник, мне виднее. То есть — я должен видеть. Иначе я плохой художник. А чем вы занимаетесь?
— Пытаетесь загадку отгадать? Ничем. Живу, и все.
— Ну хорошо. Живите. А я рисую.
— Ну хорошо. Рисуйте. Кстати, который час?
— Торопитесь? Мы работаем всего два часа. Устали?
— Устала. То есть не устала, но рассчитывала именно на это время.
— Много дел?
— Не так уж и много. Но время я рассчитываю всегда.
— Я, представьте себе, тоже. Когда мы с вами увидимся? — он спросил так, будто речь шла о любовном свидании.
— Завтра в это же время. Мне не хотелось бы затягивать наш совместный творческий процесс, — слегка отомстила Ирина за все свои страдания. — А теперь я могу переодеться?