- Да-да, конечно, Вячеслав Трофимович. Через полчаса подъеду. Переоденусь только.
- Жду.
Анна сунула телефон в сумочку и медленно побрела в свою гримерку, не оглядываясь на тащившегося позади Зайчика. Этот безумно долгий день никак не желал заканчиваться. Казалось, он растянулся на неделю – столько событий вместили в себя неполные шестнадцать часов. Усталость навалилась внезапно. Еще недавно легкие и удобные туфли превратились в настоящие «испанские сапоги», а корсет врезался так, что впору было срывать его прямо в коридоре.
- Поможешь рассупониться, Зайчик? – Анна тыкала и тыкала ключом в скважину, и никак не могла в нее попасть.
- Конечно, помогу, - он осторожно взял ключ из ватной Аниной руки и, быстро открыв дверь, протолкнул Львову внутрь. – В чем хочешь, помогу. Только с Трофимычем ты уж сама, ладно? Не мое это дело. Но если ты захочешь, чтобы оно стало моим…
- Нет, Зайчик, это действительно не твое дело. Но все равно спасибо. Только поосторожней с ним.
- С кем? – не понял Сергей. – С Трофимычем или с этим Громовым?
- С корсетом, дуралей! Ты ж меня сейчас задушишь!
Вячеслав Трофимович работал. Чашка с кофе дымилась возле левого локтя генерального, а незатушенная сигарета в пепельнице - возле правого. Еще семь страниц и все. На сегодня его рабочий день закончится. Черт бы побрал, этот новый закон. Как теперь будет крутиться «всеми уважаемый В. Т. Кузин», чтобы не попасть между молотом законодательства и наковальней банкротства никого не волнует. А ведь с каждым годом он становиться все неповоротливее. Силы не те, мозги не те, и кофе в час ночи уже не спасает. Вон даже сквозь очки буквы расплываются по вечерам. Глаукома, кажется… Все-таки полновесный полтинник – это не четвертной. А ведь орел был, Инна за другого бы не пошла. Зато сейчас…
Легкий стук по дверному косяку, вырвал Кузина из меланхолической задумчивости.
- Вызывали, Вячеслав Трофимович?
Анна стояла в проеме, подсвеченная падающим из коридора розоватым светом.
- Извини, что поздно,.. - Кузин торопливо поднялся навстречу Львовой. – Ты в такой мясорубке побывала, а я…
- Ничего, я все понимаю. Мне Зайчик сказал. Что Инна уехала, - Анна с наслаждением вытянулась на мягком кресле, положив сумочку прямо на пол. Ах, сколько раз мама ругала ее за эту привычку…
- Дождаться не мог, когда сегодняшний день закончится...
Анна улыбнулась и закрыла глаза. Не по своей воле. Это неторопливые легкие поцелуи Кузина заставили ее ресницы отделить колючим занавесом мир света и красок от мира звуков, запахов, ощущений.
Его губы пахнут кофе и дорогим табаком. А дыхание прерывистое и учащается с каждой минутой. Какие все-таки у него ловкие пальцы. Или это многолетний опыт? Маленькие пуговицы на блузке, с которыми Анна каждый раз ведет сражение не на жизнь, а насмерть, казалось, расстегнулись без посторонней помощи.
- Я соскучился, - Кузин прижался лицом к теплой бархатистой груди, - Извини, не подниму. Устал, что-то.
- А когда ты за эти шесть лет меня поднимал? – звонкий смех Анны отразился в хрустальных бокалах, тоскующих в ожидании шампанского на журнальном столике. Она встала, и, освободившись от расстегнутой юбки, привычно направилась в спальню. Кузин задержался, отключая ее мобильник. В прошлый раз не вовремя пришедшая эсэмэска едва не довела Вячеслава Трофимовича до инфаркта. Оглушительное «кукареку» раздалось в самый ответственный момент, и Анна долго еще отпаивала генерального любовника найденным на кухне корвалолом.
Кузин ничего не изменил в квартире со времени смерти матери. Только кровать со скрипучими пружинами уступила место двуспальному польскому сексодрому. Кого еще он приводил сюда? Секретаршу Марину? Может быть, пару раз. Инна Владимировна слишком бдительна и слишком редко уезжает из города. Сегодняшняя ночь – неожиданный подарок. Для Кузина. А для нее, Анны?
- Маленькая моя, - пробормотал Вячеслав Трофимович, растягиваясь рядом. И это было правдой. Несмотря ни на что. Наверное, сказывалась разница в возрасте и ранний уход отца. Наверное.
Кузин придвинулся ближе и, пока Анна освобождалась от белья, кончиками пальцев рисовал на ее бедре прихотливые узоры. Сегодня они не станут никого изображать. Слишком долгим был день. Слишком…