- Ох, Анька…
Когда часовая стрелка перевалила за пятерку, Львова опасливо толкнула дверь временной фотостудии. Чего она боялась, так и осталось тайной потому, что страх быстро сменился удивлением. Вместо бывшего кабинета зам. главного бухгалтера с залежами папок и многолетней финансовой пылью Анна увидела… Трехногие софиты наступали бравыми рубаками на сооруженный наспех помост. А разномастная мебель, явно извлеченная из «закромов Родины», грозила проломить его свежеструганные, пахнущие весенним лесом доски. Стулья, кресла, пуфики, софа и дивандек были буквально завалены предметами быта всех времен и народов. И позади этого хаоса, цеплялся за стену карниз со шторами всевозможных фактур и оттенков.
Завертев головой в поисках высокого московского гостя, Анна обнаружила Никиту Сергеевича Мартынова лежащим на полу и наводящим объектив на классическое английское кресло. Пока что пустое. Демократичные джинсы фотографа, задрались чуть не до колен, открывая Аниному взору черные шелковые носки и нетронутые загаром жилистые лодыжки.
И без того отвратительное настроение Львовой ухудшилось вдвое. Но тихий скрежет ключа в замке, сжег за ней последний мост. Зайчик откроет дверь только через три часа. После долгих споров этот срок был признан оптимальным. Если она не справится за три часа, значит, не справится вообще.
- Садитесь в кресло, - громко распорядился Мартынов, но его звучный голос, затерялся в обилии текстиля.
Анна молча повиновалась и, взобравшись на помост, опустилась в английское кресло, машинально поправляя задубевшие от лака волосы. Она слегка поддернула юбку, открывая мягкие округлые коленки, и быстро стрельнула глазами по предполагаемому объекту. Однако вместо заинтересованного или хотя бы просто ответного взгляда наткнулась на равнодушный прищур фотокамеры. И началось. «Голову влево», «голову вправо», «сядьте», «встаньте», «переоденьтесь», «подкрасьтесь». Разноцветные шторы, создающие нужный Никите Сергеевичу фон, сменяли одна другую, с частотой бойко строчащего пулемета. Мартынов ходил вокруг да около, беспрестанно щелкая камерой, командовал и покрикивал. Какое уж тут соблазнение! А попробуй откажи? Раздраженный и уставший за целый день фотограф ввел себя как самый настоящий диктатор. Анне даже пришлось давиться яблоком, уже надкусанным одной из конкурсанток. И, что самое огорчительное, ей никак не удавалось пустить в ход свои чары, пока…
- А теперь последняя серия, - Мартынов, наконец, отложил фотоаппарат и со вздохом опустился в покинутое Анной английское кресло. – Устал как собака. Пока вы переодеваетесь, я отдохну.
«Наконец-то, - подумала Львова. – Теперь пора брать голубчика».
Она быстро сократила дистанцию и присела на красный пуфик у ног Мартынова. Получилось совсем неплохо. Томный взгляд из-под ресниц, припухшие от аллергии на помаду губы, вид сверху в декольте, и юбка, кажется, случайно поддернувшаяся неприлично высоко…
- Но я уже все свои костюмы перемеряла, - Львова непонимающе пожала плечами, отчего две пуговицы на кружевной блузке без сопротивления расстегнулись, и декольте сделалось совсем уж глубоким.
- Ваш костюм висит там, - Никита Сергеевич небрежно махнул в сторону временной «раздевалки», наспех сооруженной из двух ширм. – Идите переодевайтесь. Я и так уже до неприличия задержался…
Демонстративно вздохнув, отчего несчастная блузка едва не лишилась третей сверху пуговицы, Анна проследовала за ширму и огляделась в поисках костюма. Интересно, как могла она его не заметить в предыдущие четыре захода? Ах, вот как! Оказывается, он просто упал и сошел за половой коврик.
С трудом нагнувшись (за час она и сама изрядно вымоталась), Львова подняла подозрительно легкий костюм и презрительно скривилась. Оказывается, фотохудожник с мировым именем соблаговолил увидеть в ней обыкновенную одалиску.
Пока в груди Львовой клокотала магма праведного гнева, руки машинально разглаживали шаровары, топ и тюрбан, сшитые бог знает в каком году из импортных индийских юбок, безумно популярных в 80-е. «Хорошо, что хоть все чистое, - Анна покорилась судьбе и, быстро переодевшись, внимательно посмотрела в зеркало. – А, пожалуй, так даже лучше. Сейчас я ему, голубчику, такую восточную страсть выдам – мало не покажется.»