Дейдра взглянула в ту сторону. Смех, да и только: мужик, на которого пал выбор Анны, – точная копия Дамиана. Просто родной брат-близнец. Голубой близнец.
– Гей. – Дейдра принялась кивать на самых симпатичных мужчин в зале: – Гей, гей. Гей. Гей.
– Боже. Сплошное разочарование.
– Верно, – согласилась Дейдра. – Иногда мне кажется, Ник Руби – единственный нормальный мужчина за Четырнадцатой улицей.
– Кстати, как он? – поинтересовалась Анна. – Что между вами происходит?
– Мы почти не видимся. Я у него ночую, только когда его нет в городе. А когда мы там вдвоем дольше чем несколько минут, я могу думать лишь об одном: что мы никогда не смогли бы жить вместе. Я бы чокнулась.
– Почему? – спросила Джульетта.
– Начать с того, что он просто сдвинут на чистоте и порядке. Пол, конечно, аккуратнее меня, но у Ника, к примеру, оставишь какую-нибудь мелочь на столе, отвернешься на секунду – и ее уже нет. Убрали.
Джульетта улыбнулась:
– Мне это нравится.
– Ну и бери его себе.
Джульетта вспыхнула и, скрывая смущение, принялась обмахиваться ладонью.
– Жарко. Похоже, они включили отопление.
– А говорят, когда подстрижешься, жарко не бывает, – усмехнулась Дейдра и повернулась к Анне: – Как живешь? Как Клементина относится к разводу?
– Нормально. Мы оба стараемся, чтобы она не чувствовала наших натянутых отношений. Во всяком случае, я точно стараюсь. Надеюсь, Дамиан тоже.
– На днях после школы слышала, как она и Зоя спорили, с кем лучше жить – с мамами или с папами, – заговорила Джульетта.
– Моя Зоя? – удивилась Дейдра.
Джульетта кивнула:
– Зоя сказала, что мамы лучше готовят, но с папами веселее, потому что они не заставляют принимать ванну.
Минуточку. Это что же – Пол не гонит детей в ванну? Оч-чень интересно.
– Клементина в восторге, что Зоя теперь вместе с ней ходит в балетную группу, – добавила Анна.
Дейдра решительно мотнула головой:
– Зоя не ходит ни в какую балетную группу. – Ведь она буквально на днях сказала Полу, что определенно хочет, чтобы Зоя продолжала заниматься гимнастикой.
– Нет, они начали на этой неделе, – возразила Анна. – Зоя такая хорошенькая в пачке. Я пообещала ее сфотографировать, чтобы показать тебе.
– Кстати, вспомнила! – обратилась к Дейдре Джульетта. – Недавно, когда я забирала детей из школы, видела учительницу Зака. Она говорит, у него потрясающие результаты в чтении. Настоящий прорыв.
Дейдра лишилась дара речи. Зоя начала читать еще в детском саду, а Зак их тревожил – середина первого класса, а у него все никак не получается. По крайней мере, когда она слышала его в последний раз.
– Хотя Пол тебе, наверное, уже говорил.
– Нет. Он ничего не говорил. Извините, мне надо в туалет.
Подхватив сумочку, она выскочила из-за стола, но направилась в вестибюль ресторана. Здесь тоже было очень шумно. Тогда она вышла наружу и, прижавшись к стене, набрала свой домашний номер. Город затих, на улицах почти не было машин. Те немногие ньюйоркцы, что еще не попрятались по домам, казалось, плыли в снежных волнах. Ответила Зоя, и Дейдра едва не бросила трубку, чтобы не разреветься. Однако, взяв себя в руки, позвала Пола.
– Я слыхала, Зак начал читать, – без предисловий начала она, когда Пол подошел к теле фону.
Он замялся:
– Джульетта сказала?
– А Зоя занимается балетом. И ты лучше меня, потому что не заставляешь ее принимать ванну.
– Дело не в том, кто лучше, а в том – кто дома.
– Выходит, если я не все время дома, мне уже не положено знать, что происходит? Я уже и права голоса лишена? Помнится, когда ты заканчивал ординатуру, когда только начал работать в клинике, мы тебя дома вообще не видели.
– И тогда все решения принимала ты.
С ума можно сойти! Неизменное спокойствие, рассудительность! Ничем не прошибешь!
– Значит, если я возьму роль в мюзикле, я дома буду вроде как… ну, не знаю… как приезжая тетушка?
– А разве существует «если»? Кто сказал «если»?
– Я так не думала, пока все это не услышала, – холодно отозвалась она.
– Не хочу давать тебе советов, Дейдра, но чем-то придется пожертвовать. Останешься дома – будешь с ума сходить по пению. Пойдешь на сцену – придется выпустить из рук дом. Пополам не разорвешься. И решай скорее, иначе туго тебе придется.
– Иными словами – провести четкие границы?
А ведь Ник ее предупреждал: хочешь стать певицей – научись сносить отказы, не принимай близко к сердцу чужое мнение, не позволяй эмоциям исковеркать твою карьеру. Легко ему говорить – ни тебе детей, ни психологических барьеров. Он на них просто плюет. А ее границы – как легкие у больного эмфиземой. Когда-то доктор сказал про легкие ее дедушки: похожи на кружево.
22. Джульетта
В сумрачном холле перед квартирой Ника Руби, пока Дейдра возилась с тремя замками на его двери, Джульетта стояла затаив дыхание. Что-то будет? В тот раз на крыльце, когда он поцеловал ее, она даже не вошла в дом. Существовала некая грань между открытостью улицы и уединенностью его квартиры. Этой грани она не пожелала переступить. Особенно после того, как нарушила последнюю границу, которую сама для себя установила, – между разговорами и прикосновением, разделяющую фантазии и реальность.
Ну и что такого, если она вошла в его дом, а теперь войдет в его квартиру? Его ведь здесь нет. И все же, когда последний замок сдался, и дверь отворилась, у нее отнялись ноги – Джульетта стояла в холле, не в силах сделать ни шагу, и не верила своим глазам. Во времена, когда она училась в школе модельеров, и позже, когда только пошла работать, все жили в крошечных, убогих комнатушках. С тех пор других квартир она не видала – только жилища деловых партнеров Купера. Огромные, набитые всякой всячиной, настоящие дворцы, вытянутые по горизонтали. Или городские коттеджи в несколько этажей, вздымающиеся чуть не до неба.
Первое, что ощутила Джульетта, оглядевшись в квартире Ника (ни бедной, ни богатой), – она дома. Что-то было здесь такое, что напоминало парижскую квартиру матери, даже тот домик в Пенсильвании, где Джульетта жила совсем маленькой. Вероятно, умение заставить небольшую по площади квартиру выглядеть красиво, уютно, дорого. Во всем – тонкий вкус. Французский или, по крайней мере, европейский, решила Джульетта. Ник определенно минималист: очень мало вещей. Но из тех, что есть, каждая – например, одинокая подушка на единственном стуле – совершенна.
И еще здесь присутствовало нечто трудно определимое, но явно указывающее на то, что квартира устроена исключительно для него и ему безразлично, что прочие подумают о нем и о его жилище. В их пенсильванском доме была одна парадная комната. Ее старательно обставили и украсили, чтобы соседи знали: мать Джульетты – женщина высокой культуры и вкуса, из старинной фамилии со значительным, хотя и гипотетическим, состоянием. Настоящей, звонкой монеты – кот наплакал.
Но эта комната… Джульетта представила здесь Ника. Вот он растянулся во весь рост на черном как вороново крыло диване, положил крупную голову на шелковую голубую подушку и, уставившись в потолок, слушает какой-нибудь диск – на полках, которыми сверху донизу увешана самая длинная стена в гостиной, их тысячи.
– Это… – С трудом подыскивая нужное слово, она наконец выдохнула: – Это просто сказка, а не квартира.
Дейдра как-то странно на нее посмотрела:
– Думаешь?
Джульетта даже не пыталась скрыть недоумения:
– Конечно! Разве ты не видишь?
– Ну, не знаю. По мне, так она какая-то… пустая.
Оно и понятно – учитывая, что в доме у Дейдры каждый сантиметр пространства занят подушечкой, или картинкой, или вазочкой, или стопкой книг.
Джульетта покачала головой и пробормотала, что ей нужно позвонить Куперу. Она проскользнула в спальню и достала мобильный телефон. Первый раз в жизни она оставила Трея на ночь. Но, в конце концов, должен же Купер научиться управляться с собственным сыном. Не хочет стать отцом второго ребенка – пусть хотя бы будет отцом тому, который есть.