Лошади топтались у входа, узда была накинута на забор, Сэта нигде не было. Юноша покрутил головой – четкие следы уходили по узкой тропе за дом. Он затянул узлы на всякий случай, затем обогнул здание, двинулся по заросшей дорожке. Тропа пошла вверх, через пару минут он уткнулся в деревянную ограду. Заборчик доходил ему до колен, трава колосилась чуть ли не выше. Большого размера поляну окружали деревья и кустарник по одной стороне, с другой открывался вид на томящуюся на солнце долину. Между всем этим теснились могилы, плотно и вразнобой, среди них угадывались поросшие тропинки. Старые каменные надгробия перемежались с деревянными крестами, Эдвин мельком насчитал минимум три десятка. Сэт стоял в двадцати шагах от забора; казалось, он смотрит на долину, пытаясь предсказать дальнейший их путь.
Эдвин пошел по его следам, по примятой траве угадывалось, что этой дорогой ходят чаще, чем другими. Он замер за спиной вора. На самом краю над долиной нависал добротный деревянный крест, будто маяк для пустынного океана. Было видно, что за этой могилой исправно ухаживают: трава была вырвана, земля у подножия расчищена. Вор замер напротив, под крестом Эдвин увидел горку свежих цветов, обвязанных стебельком пахучей травы. Та малость, что Сэт успел нарвать по пути. На горизонтальной части креста аккуратными буквами было вырезано:
«А. А. Любима и после смерти. Увидимся на той стороне».
Эдвин замер, слова были излишни. Минуту они провели в молчании, потом вор обронил:
– Нам пора в путь. – После этого, словно чувствуя потребность объясниться, добавил: – Он сказал, что все реже находит силы добраться сюда. Не дело оставлять даму без цветов.
Эдвин помедлил, затем задал вопрос, который волновал его с момента, как он вышел на крыльцо:
– То, что Конрад рассказал… Если все так и было, как жить с таким? Знать, что ты потерял близких, положил жизнь ради… Ради чужой лжи, чужой цели? И об этом даже никто не будет помнить, кроме двух случайных путников.
Сэт пожевал губы, сухой ветер трепал седые волоски в бороде.
– Ты описал любую войну, мальчик. Потому я и начал свою в какой-то момент. Хотя бы знаешь, за кого бьешься. И два случайных путника – поверь, это не так уж мало. Теперь ты несешь в себе этот рассказ и это знание. Где раньше был один, стало трое.
Он бросил последний взгляд на крест, провел ладонью по траве.
– А как жить… Ты увидел, как. Легко потерять себя в своих бедах, но суть можно познать в сравнении. Последние дни я думал лишь об одном: как же мне чертовски не повезло, что надо спешить, нестись вперед в надежде на скорое лечение. Но не все раны можно заживить. У меня хотя бы есть шанс исцелиться. У него уже нет.
К лошадям они шли в молчании.
Глава 17. Райя
Райя заперлась в гостевом доме. Фионе было поручено передать, что госпожа утомилась с дороги и желает отдохнуть до ужина. Сославшись на это, она планировала как следует подумать в одиночестве. Огонь в глазах Иглы, торжественно брошенные в воздух предсказания – все это звучало абсолютно безумно, но при этом давало пищу для ума. Она хотела по чайной ложке выпытать информацию из Пинкуса, а получила сразу ушат дерьма от священнослужителя. Как только шаги церковника затихли где-то за дверью и пыль улеглась, стало ясно, что ее время ограничено. Игла явно дал понять, что ее вопросы отнюдь не богоугодны. Это можно было трактовать куда проще: она здесь не среди друзей. Протекция столицы не имела для церковника никакого значения. Получается, она не ошиблась в своих выводах. Осталось докопаться до сути. Но что делать, если безумие выплеснется за пределы разговоров и взглядов?
Тонкими пальцами она погладила страницы книги перед собой. Очередным поручением Фионы было принести ей этот том. Книгу найти было не сложно, минимум один экземпляр хранился в каждом доме в Симфарее. В противном случае можно было привлечь к себе внимание церкви. Даже умение читать не имело значения, главным было держать святой текст поближе к себе.
Писание. Наполнение всегда было одинаковым, будь это крашенный рунами огромный талмуд в аргентском соборе или же замызганная мелкая книжица в кармане путника. Святой текст включал в себя описание древних времен, как до жертвы Годвина, так и после. Последняя треть содержала церковные рассуждения о смыслах, заложенных в мироздание теми событиями, а также трактовки, которым должны были следовать потомки. В вычурных изданиях могли содержаться иконы и иллюстрации, в совсем дешевых – только постулаты, в таком случае толстый том ужимался до средних размеров молитвенника. Но сейчас ее интересовала именно историческая часть.